|
— Я вот все думаю, — продолжил Джек, — может, нам стоит двинуться в монастырь Литанг? С другой стороны, если Антону не удалось достичь его, какой смысл? — А в Пемако есть города? Джек мрачно рассмеялся. — В Пемако только Меток, его можно назвать городом с большой натяжкой. Но нам туда не надо. Есть еще пара деревень, но они слишком близко к Метоку, я не стал бы рисковать. — А почему? — Потому что Антон наверняка обходил Меток и его окрестности. — Тогда куда направимся? — Для начала предлагаю заглянуть в хижину Мандельдема. Антон любил там бывать и пару раз расписывал мне его во всей красе. С его слов, это жуткое место, груда кирпичей и дырявая крыша в самой чаще, окруженная кустами рододендронов. Сдается мне, кто-то наверняка видел его там, поэтому давайте разведаем. Может, что и узнаем. Дорогу шерпы знают, и маршрут относительно легкий: вниз по течению, если не приспичит подняться в долину и заскочить в какую-нибудь лачугу из тех, что используются для трансцендентальной медитации и тантрических уединений. Считается, что одна ночь транса в Пемако стоит тысячи медитаций где-либо еще. Нэнси это не казалось абсурдным. Даже здесь, в приграничных областях, ландшафт странно воздействовал на нее: древний лес и величественный пейзаж усиливали ощущение человеческой незначительности, хрупкости и недолговечности. А еще она чувствовала себя частичкой необъятной, не постижимой рассудком, пугающей вечности. Глядя на скалы и деревья, Нэнси понимала: она сама создана из этого ландшафта для того, чтобы восхищаться им. Она была природой, оглядывавшейся на себя. Эти новые чувства будили в ней стремление шагать не останавливаясь по туманным долинам и темным лесам, от монастыря к монастырю, лелея в душе надежду, что настанет день и она соединится с энергией, кипящей вокруг нее. Нэнси твердо знала, что та же надежда побуждала йогов пускаться в длительные паломничества и всецело полагаться на щедрость и милосердие незнакомых людей, ночуя в горах и долинах, в полуразрушенных хижинах. Внезапно все для нее обрело смысл. Этот ландшафт требовал именно такого преданного отношения и внимания. Он заслуживал того, чтобы паломники вечно пересекали его. Вот только где, думала она, посреди всей этой загадочной красоты искать Антона Херцога? 42 Помощник настоятеля сидел рядом с Херцогом, потрясенный его историей. Огонь бросал трепетные отсветы на шелестящую над головой листву. Неужели это правда? Неужели этому обессилевшему человеку удалось попасть в священное царство? А если да, верно ли он передает события? Сам лама верил в Шангри-Ла, но даже представить себе не мог, что она окажется такой, как описывал белый чужеземец. Ламаистские предания о блаженной стране были туманны и противоречивы, а незнакомец рассказывал так точно, так подробно. С другой стороны, эти подробности могли быть порождением галлюцинации либо сна. Итак, уверенности нет. Помощник настоятеля всмотрелся в тусклые глаза Херцога — глаза безумца, глаза человека, упавшего в бездну. Правда, не исключено, что это из-за опиума. Пожалуй, так и есть: трубки, повышавшие способность к ясновидению, подтолкнули его к краю пропасти лотофагов,[57] к тому состоянию, когда отделить реальность от фантазии невозможно. Вопреки сомнениям лама все время вспоминал яркие подробности удивительного рассказа чужака. Слушая его, он думал, что тоже попал в призрачное царство Шангри-Ла. Врач поднес к пересохшим губам Антона Херцога бутылку с водой. Кадык на морщинистой шее ходил ходуном, больной мучительно глотал воду, пока не поперхнулся. |
