— На более низких должностях в критических местах надо внедрять, — продолжал я, — лояльность не при чём, нужно установить процедуры.

— Может, вы и правы, — неохотно кивнул Жан, — может. Мы думали об этом, но с имевшимся специалистами были проблемы. Они все учились во Франции. Понимаете, да?

— Понимаю, — кивнул я.

Жан откинулся в кресле и, кажется, немного расслабился.

— Как вам вообще тут? — спросил он, — первые впечатления?

— Люблю, когда тепло, — искренне ответил я.

— Понимаю, — осклабился Жан, — мне и в средней полосе было тяжеловато. А ваши ведь и за полярным кругом живут. Я бы не смог, наверное. По полгода темень и холод…

Я невольно вспомнил Новую Землю.

— Служили в таких местах? — спросил Жан.

— Приходилось, — отпираться не имело смысла.

— Я рад, что вы здесь. Это очень важно. Это большой шанс, исторический. Мы бы не хотели его упустить.

— Понимаю.

— Мир меняется, — он вздохнул, — когда я рос, думал, что тут ловить совсем нечего, и надо перебираться куда-то, где можно себя реализовать. Это происходило поколениями, понимаете? Лучшие мозги. Бизнесмены. Просто инициативные люди. Мы ехали во Францию. В Канаду. Вместо того, чтобы бороться за собственное будущее. В этом не было никакого смысла, понимаете? Задача выглядела непосильной.

— Восприятие, так понимаю, поменялось?

— Да, — кивнул Жан, — поменялось. Вы дали надежду.

Я улыбнулся.

— Нет, не думайте, что мы вас идеализируем. У вас тоже хватает и духовной темноты, и расизма. Думаете, мне просто было в Воронеже? — он усмехнулся, — может, когда-то наши пути разойдутся. Когда вы взлетите слишком высоко. Но пока вы — ледоруб, способный расколоть дряхлеющий колониальный миропорядок.

— Очень откровенный разговор у нас выходит, — заметил я, — вы же понимаете. Я не политик. И никогда не стремился.

— Понимаю, — кивнул Жан, — но и вы должны понимать некоторые базовые вещи. Наши установки. Мне бы хотелось, чтобы ключевые решения у нас принимали люди, которые по-настоящему верят.

— Верят во что? — уточнил я.

— В то, что за нами — будущее, — улыбнулся мой собеседник, — да, мы нищие. Пока что. Обобранные до нитки. Но мы — молодые. Вы знаете, какой у нас средний возраст?

— Лет двадцать? — предположил я.

— Шестнадцать, — ответил Жан, — шестнадцать лет. Мы — страна детей. Страдающих детей, но верящих в своё будущее.

Я промолчал, переваривая полученную информацию. Очень мало денег, огромное количество голодной молодёжи… эта страна — пороховая бочка.

— В своё время я много размышлял, — продолжал зам министра, — почему так складывается: одни страны могут устроить жизнь, а у других, что ни делай — ничего не получается. Не поверите, даже начинал думать, что дело в генетике. Что мы просто обречены. Но, наблюдая за реальными процессами, которые происходят в обществе, когда поднимался по карьерной лестнице, понял. Люди — они везде одинаковые. Везде примерно тот же процент интеллектуалов, рабочих, воинов, политиков, способных вдохновлять. Разница только в том, какие команды они формируют. И тут всё очень интересно: за всем внешним благообразием международных отношений и якобы имеющихся правилах, проглядывает картина, которую любой местный ребёнок видит в саванне. Хищники жрут жертву. Или даже хуже: колониальный миллиард похож на дряхлеющего вампира, высасывающего соки ровно настолько, чтобы жертва могла дышать — но ни в коем случае не выздоравливать или набираться сил.

Я сделал небольшую паузу, после чего сказал:

— Рад, что вы искренне верите в дело, которое делаете.