|
Долговязый верзила с Алтая громко и пронзительно заржал. Нетрудно было догадаться, что причиной этой великолепной имитации лошадиного ржания послужили последние слова Фомы, к которому я проникся искренней симпатией и которому желал исполнения всех его грандиозных замыслов. Фома обиженно выпятил нижнюю губу и тут же скрылся за сплошной завесой своих волос, словно за чадрой. Внезапно ржание сменилось угрожающим рычанием и яростным скрипом хлипкого стула. Я непроизвольно взглянул на долговязого. Взгляд его уперся в Мячикова, который стоял в дверях и кого‑то высматривал в зале. Вот он увидел меня, и на его луноликой физиономии расцвела широкая улыбка. Приветливо махнув рукой, он двинулся через весь зал к моему столику.
– А вот и я! – весело произнес он и учтиво поздоровался с Фомой. – Чем сегодня травят? Он стоял спиной к алтайским передовикам и потому не видел, как те буравят его затылок злобными взглядами; реакция этих мрачных людей несколько озадачила меня. А Мячиков с любопытством разглядывал столовую и беззаботно улыбался. – А знаете, Максим Леонидович, – вдруг сказал он, – я, пожалуй, рискну отобедать сегодня в этом чудесном заведении, тем более что запасы мои подошли к концу. Надеюсь, вы составите мне компанию. Я ответил, что сделаю это с величайшим удовольствием. Мячиков еще пару минут повертелся возле нас и покинул зал. Долговязый тип мрачно смотрел ему вслед, мял в огромном кулаке алюминиевую вилку и ожесточенно хрустел скулами. Лицо его, и без того багровое, покрылось темно‑бурыми пятнами. Его товарищ тоже кипел, но с меньшим накалом. Столь сильная буря страстей, вызванная у этих людей появлением Мячикова, не укладывалась в моем сознании. Не тот человек Григорий Адамович, чтобы возбуждать в ком бы то ни было ненависть, ярость и гнев. Была во всем этом какая‑то неувязка.
3.
К двенадцати часам в номер влетел Щеглов. – А известно ли вам, коллега, – переведя дух, спросил он, – что у этого здания имеется обширный подвал, запираемый изнутри? – Я удивленно вскинул брови. – А, я так и знал! Он залпом выпил стакан воды, достал было папиросу, но вовремя спохватился и спрятал ее обратно. – Обшарил все здание сверху донизу, – продолжал он. – Любопытный домик, скажу я тебе. Видеотека и зал игровых автоматов пустуют, зато в биллиардной жизнь бьет ключом. И знаешь, кто там прописался? Эти четверо алтайских головорезов в компании с твоим симпатягой доктором – и все пьяные. Алтайцы попеременно режутся в биллиард, а доктор сидит в углу и коротает время в одиночестве, молчании и самосозерцании. По‑моему, они все заодно. По крайней мере, когда я вошел, алтайцы о чем‑то вполголоса беседовали между собой, совершенно не замечая доктора, но при моем появлении разговор тут же оборвался и не возобновлялся до тех пор, пока я не убрался оттуда, причем их вид был настолько агрессивен, что даже мне стало не по себе, – а мне, как ты наверняка знаешь, приходится иметь дело с людьми далеко не робкого десятка. Четвертый этаж особенного интереса у меня не вызвал, но вот подвал… С подвалом несомненно связана какая‑то тайна. Я обнаружил три двери, ведущие в него, и все запертые. При более внимательном осмотре я пришел к выводу, что ими часто пользуются. За одной из дверей мне даже послышались приглушенные голоса, но ручаться я за это не берусь. И если с подвалом связано действительно что‑то таинственное, то об этом наверняка должен знать директор дома отдыха. Вообще, директор произвел на меня впечатление странное: какой‑то запуганный, дерганый, и – главное – не чувствует себя хозяином, словно кто‑то невидимый направляет все его действия. Штат у него невелик: помощник, две уборщицы, водитель, два повара, два работника по кухне, в обязанности которых входит мытье посуды, разгрузочно‑погрузочные работы, уборка столовой и смежных с ней помещений, и твой приятель доктор. |
