– Это их право, – ответил Мячиков. – Подвал – такое же служебное помещение дома отдыха, как и другие, и обслуживающий персонал вправе пользоваться им по своему усмотрению.

– А с вами приятно работать, Григорий Адамович, – улыбнулся Щеглов. – Слова не даете сказать, чтобы не вставить возражение. По крайней мере, заставляете шевелить мозгами. Учись, Максим, – кивнул он мне, – и не бойся спорить со мной. В споре, как известно, рождается истина. Я ведь не Господь Бог и тоже не застрахован от ошибок. И все‑таки, – он снова повернулся к Мячикову, – я остаюсь при своем мнении. А потому предлагаю следующий план операции. До обеда осталось, – Щеглов взглянул на часы, – что‑то около часа, а час в наших условиях – это целая вечность. Я возьму на себя самый опасный участок – подвал и постараюсь незаметно проникнуть туда, ты, Максим, найди доктора и переговори с ним: чует мое сердце, он многое может порассказать, а вам, Григорий Адамович, я бы посоветовал прощупать директора. Обратитесь к нему под каким‑нибудь предлогом, разговорите его, посетуйте на судьбу, на погоду, на гипертонию, на что хотите, и так, между прочим, попытайтесь выудить интересующие нас сведения: о подвале, о его исчезнувшем помощнике, о докторе и так далее.

– Не волнуйтесь, – заверил его Мячиков, – директора я беру на себя.

– В таком случае заседание следственной группы прошу считать закрытым, – полушутя‑полусерьезно заявил Щеглов и достал папиросу, собираясь закурить сразу же по ту сторону двери. – Надеюсь, этот час не пропадет для нас даром.

4.

За истекшие сутки интенсивность снегопада не уменьшилась ни на одну снежинку, белые хлопья все так же валили с обезумевших небес, надеясь погрести грешную землю под девственным покрывалом, дабы скрыть людские тайны, горести и страсти. Снег таял с неимоверной быстротой, сырость была повсюду, пахло мокрым лесом и плесенью. Тонны снега, упавшего на крышу, со страшной силой давили сверху; крыша дала течь, и теперь с четвертого этажа на третий и ниже в районе лестницы непрерывно струилась вода, образуя на каждой лестничной площадке обширные лужи мутной грязной воды. Первый этаж был частично залит водой, проникавшей сквозь наружные двери и окна, с трудом сдерживающими напор взбесившейся стихии. Полумрак, и до этого царивший в здании, еще больше сгустился, настроение людей, поднявшееся было вчера при вести о поимке убийцы, сегодня снова упало, словно показания барометра, замеченного мною в кабинете директора накануне. В довершение ко всему телефонная связь оказалась безнадежно нарушенной, и никакие попытки восстановить ее не принесли результата: видимо, на линии произошел обрыв. С телефоном прервалась и последняя ниточка, связывающая нас с внешним миром, мы оказались отрезанными от него, и наше положение в этот день и в дни последующие можно было сравнить лишь с положением горстки несчастных, внезапно оказавшихся на необитаемом острове. Правда, у нас были кров и пища, и этим мы выгодно отличались от Робинзона Крузо или, скажем, отшельника Оберлуса, и все же… все же на душе скребли кошки и выли голодные псы. Люди снова замкнулись, помрачнели, посуровели, но от прежней недоверчивости не осталось и следа – ведь преступник арестован и подозревать своего соседа в совершении убийства теперь нет никакого смысла! Знали бы они, что убийца все еще среди нас, в этом забытом Богом доме отдыха!.. Женщины поочередно собирали воду с лестничных клеток в ведра и тазы, приводя лестницу в благопристойный вид. Директор бездействовал и лишь порой бледной тенью проносился по этажам. От него за версту разило перегаром. Люди роптали, но относились к ситуации с пониманием: если даже и удастся отремонтировать автобус, то выбраться отсюда без вмешательства извне все равно нет никакой возможности.