— Иван Палыч, ради Христа, помоги! — выдохнул Никодим, подбегая. — Васеньке худо, помирает!

Доктор, спрыгнув с мотоцикла, почувствовал, как страх отступает, сменяясь привычной собранностью.

Он подбежал к кузнецу, фара высветила его сына: бледный, как снег, губы синюшные, глаза полузакрыты. Мальчик дышал часто, поверхностно, с хрипом, будто воздух застревал в груди.

— Что с ним? Рассказывай, быстро! — бросил Иван Палыч, понимая, что случилось что-то серьёзное.

И вдруг поймал себя на мысли — а ведь он впервые видит сына кузнеца. До этого мальчонка все время прятался дома, словно боясь его. А теперь вдруг встретились. Печально конечно, что так.

Никодим, задыхаясь от бега и страха, начал сбивчиво:

— Вечером всё ладно было, читали журнал с ним. Потом он даже в кузню зашел ко мне, смеялся ещё… Вдруг побелел, за грудь схватился, говорит: «Батя, дышать не могу!» Упал, задыхается, хрипит, как котёнок. Я его схватил, да к тебе сразу побежал! Иван Палыч, спаси, единственный он у меня!

Доктор взял парня за запястье. Пульс — нитевидный, слабый, кожа — холодная, влажная от пота. Плохой знак.

Доктор кивнул:

— В больницу, живо!

Заскочили в помещение, уложили парня в кровать. Мальчик был уже в сознании, но слаб, грудь вздымалась судорожно, хрипы слышались даже без дополнительных устройств. Иван Палыч скинул куртку, достал фонендоскоп из шкафа.

— Иван Палыч…

— Не сейчас! — отмахнулся от кузнеца доктор. Начал слушать.

Сердце Васи билось неровно, с глухими тонами, пульс скакал — то учащался, то пропадал.

— Головой не ударялся?

— Нет.

— Ничего не ел — трав, корешков, настоев?

— Нет.

— Кашель давно?

— Не так чтоб давно… да с осени, — ответил отец, морщась.

— С осени? Что ж ты раньше… Ладно, об этом потом. Сухой или с мокротой кашель?

— Да с мокротой. Иногда кровинка…

Врач нахмурился.

— Худеет?

— Тает… да ест плохо.

— Ночью потеет?

— Потеет, вся подушка мокрая. Иван Палыч, я не понимаю — к чему эти вопросы? Я не доктор, я в этом не разбираюсь, ты бы сам глянул.

— Никодим, я вопросы задаю, что понять картину полностью и исключить другие болезни.

Кузнец нахмурился, но ничего не сказал. Иван Палыч продолжил расспрос.

— Сколько ему полных лет?

— Двенадцатый пошёл.

— Что было первым — кашель, слабость, температура?

— Кашель.

— Мать его от чего умерла?

Никодим вздрогнул, на лице сразу же произошла резкая смена эмоций.

— Иван Палыч, это еще зачем⁈ — ледяным тоном спросил он.

— Никодим Ерофеевич, пытаюсь понять — наследственное ли заболевание? Никого не хочу обидеть, но эта информация важная. Скажи.

— Тоже грудь, — буркнул тот. — Слабость, кашель были. Не вынесла.

Доктор вновь принялся прослушивать пульс и сердцебиение.

«Какой же странный пульс… неровный, с перебоями. Аритмия?»

— А на сердце раньше жаловался?

Кузнец неопределенно кивнул. Мальчик закашлялся, начал хрипеть.

— Никодим, держи его полусидя! — скомандовал Иван Палыч, роясь в аптечке. — Не давай лежать, хуже будет!

Кузнец, побледнев, приподнял сына, подложив под спину одеяло.

Вася, задыхаясь, шептал:

— Батя… больно…

Никодим, стиснув зубы, погладил его по голове.

— Терпи, сынок, доктор спасёт.

Иван Палыч, достав ампулу морфина, наполнил шприц.

«Успокоит, снимет панику, облегчит дыхание», — прикинул он.