Когда я была маленькая, она часто рассказывали мне о диких цветах, которые росли свободно в сельскохозяйственных районах. У ее рассказов не было сюжета; они даже не были рассказами, так — описаниями. Но они были красивы и убаюкивали меня.

— «Кружево королевы Анны», — говорила мама тихим нежным голосом. — Дикая морковь. Ее корни можно есть, пока она молодая. Цветки белые, кружевные. Прелестные, как звездочки.

— А кто это, королева Анна? — бормотала я, засыпая.

— Не могу припомнить. Наверное, она из Ста уроков истории. Но тише. Это не важно. Важно то, что перед тобой кружево — слишком много белых цветочков, чтобы их сосчитать, но ты пытаешься, пытаешься это сделать...

Ксандер подает мне новый кустик, я вытаскиваю его из пластиковой трубки и сажаю в землю. Сильные волокнистые корни в горшках завились кольцами — им некуда было расти. Я расправляю их перед тем, как посадить растение в землю. Глядя на эту землю, вспоминаю грязь на моих ботинках, приставшую к ним во время восхождения. А мысли о восхождении приводят меня к мыслям о Кае. Опять.

Все-таки где же он? Пока мы с Ксандером сажаем цветы и разговариваем, Кай трудится на своей работе, в то время как все остальные развлекаются, или слушает музыку один в полупустом зале. Я представляю себе, как он бродит в толпе, заполняющей, как всегда, игровой центр, в ожидании своей очереди на игру, которую он почти наверняка проиграет. Вижу, как он сидит в кинозале и смотрит фильм и слезы текут по его щекам. Нет. Я гоню его образ из своего сознания. Я больше не буду о нем думать. Выбор сделан.

Но это не я сделала свой выбор. Ксандер чувствует, что я слушаю его не так внимательно, как всегда. Оглядывается, чтобы убедиться, что никто нас не слышит, и говорит мягко:

— Кассия, ты все еще тревожишься о своем отце?

Мой отец.

— Я не знаю, — отвечаю я, и это правда. Трудно сказать, что я чувствую к нему сейчас, когда мой гнев испарился почти против моей воли. Скорее, понимание и сочувствие. Если бы дедушка посмотрел на меня своими горящими глазами и попросил исполнить его последнее желание, могла бы я отказать ему?

Медленно подкрадывается вечер, постепенно затемняя небо. Следы дневного света готовы исчезнуть, когда раздается сигнал. И мы встаем, чтобы полюбоваться нашей работой. Легкий ветерок пролетает над клумбами, которые кажутся ярко-красными в наступивших сумерках.

— Хотелось бы проводить так каждую субботу, — говорю я. Такое чувство, что мы создали что-то красивое. Мои руки в красных пятнах от смятых лепестков; они пахнут землей и цветами — запах, который я люблю, несмотря на мамино утверждение, что запах старой розы более изысканный и тонки. Что плохого в том, чтобы быть более прочным и долговечным?

Стоя там и глядя на свою работу, я вдруг осознаю: все, что делала моя семья, — это сортировка, отбор. Мы никогда не создавали. Отец сортирует старые артефакты, то же делал дедушка. Прабабушка отбирала стихи. Мамины родители выращивают пшеницу и другие зерновые культуры, но все это они делают по приказу и под присмотром чиновников. Так же работает и мама в своем питомнике. Как и мы здесь сегодня.

Я никогда ничего не создавала. Делала только то, что мне приказывали, и следовала правилам, и в результате получалось что-то красивое. Точно то, что чиновники обещали.

— А вот и мороженое, — говорит Ксандер. Работницы выкатывают мороженицы по тротуарам поближе к клумбам. Ксандер хватает одной рукой меня, другой — Эми и тянет нас к ближайшей мороженице.

Работницам было бы гораздо легче класть лакомство в наши пищевые контейнеры и выдавать вместе с ужином, ведь мороженое для всех одинаковое. Наша пища содержит специальные витамины и пищевые добавки, рассчитанные лично для каждого. А мороженое — это еда бесполезная.

Кто-то зовет Эми в свою компанию, и она уходит.