|
– За словом в карман не пойдет! – сказал Козлов. – На каком же условии? Говори! – обратился он к Райскому. – Чтоб ты никогда не заикался мне о книгах, сколько бы их Марк ни рвал… – Так ты думаешь, я Марку дам теперь близко подойти к полкам? – Он не спросится тебя, подойдет и сам, – сказала жена,чего он испугается, этот урод? – Да, это правда: надо крепкие замки приделать, – заметил Леонтий. – Да и ты хороша: вот, – говорил он, обращаясь к Райскому, – любит меня, как дай бог, чтоб всякого так любила жена… Он обнял ее за плечи: она опустила глаза, Райский тоже; смех у ней пропал из лица. – Если б не она, ты бы не увидал на мне ни одной пуговицы, – продолжал Леонтий, – я ем, сплю покойно, хозяйство хоть и маленькое, а идет хорошо; какие мои средства, а на все хватает! Она мало-помалу подняла глаза и смотрела прямее на них обоих, оттого, что последнее было правда. – Только вот беда, – продолжал Леонтий, – к книгам холодна. По-французски болтает про-ворно, а дашь книгу, половины не понимает; по-русски о сю пору с ошибками пишет. Увидит греческую печать, говорит, что хорошо бы этакий узор на ситец, и ставит книги вверх дном, а по-латыни заглавия не разберет. Opera Horatii – переводит «Горациевы оперы»!.. – Ну, не поминай же мне больше о книгах: на этом условии я только и не отдам в гимна-зию, – заключил Райский. – А теперь давай обедать, или я к бабушке уйду. Мне есть хочется. VIII – Скажи, пожалуйста, ты так век думаешь прожить? – спросил Райский после обеда, когда они остались в беседке. – Да, а как же? Чего же мне еще? – спросил с удивлением Леонтий. – Ничего тебе не хочется, никуда не тянет тебя? Не просит голова свободы, простора? Не тесно тебе в этой рамке? Ведь в глазах, вблизи – все вон этот забор, вдали – вот этот купол церкви, дома… под носом… – А под носом – вон что! – Леонтий указал на книги,мало, что ли? Книги, ученики… жена в придачу, – он засмеялся, – да душевный мир… Чего больше? – Книги? Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело; люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в общественных вопросах, в правах, в нравах; наконец привести в порядок и общественное хозяйство… А он глядит в книгу, а не в жизнь! – Чего нет в этих книгах, того и в жизни нет или не нужно! – торжественно решил Леон-тий. – Вся программа, и общественной и единичной жизни, у нас позади: все образцы даны нам. Умей напасть на свою форму, а она готова. Не отступай только – и будешь знать, что делать. По-зади найдешь образцы форм и политических и общественных порядков. И лично для себя то же самое: кто ты: полководец, писатель, сенатор, консул, или невольник, или школьный мастер, или жрец? Смотри: вот они все живые здесь – в этих книгах. Учи их жизнь и живи, учи их ошибки и избегай, учи их добродетели и, если можно, подражай. Да трудно! Их лица строги, черты крупны, характеры цельны и не разбавлены мелочью! Трудно вливаться в эти величавые формы, как трудно надевать их латы, поднимать мечи, секиры! Не поднять и подвигов их! Мы и давай выдумывать какую-то свою, новую жизнь! Вот отчего мне никогда ничего и никуда дальше своего угла не хотелось: не верю я в этих нынешних великих людей… Он говорил с жаром, и черты лица у самого у него сделались, как у тех героев, о которых он говорил. – Стало быть, по-твоему, жизнь там и кончилась, а это все не жизнь? Ты не веришь в развитие, в прогресс? – Как не верить, верю! Вся эта дрянь, мелочь, на которую рассыпался современный человек, исчезнет: все это приготовительная работа, сбор и смесь еще неосмысленного материала. |
