|
Даже румянец пробился на щеках. Видно было, что рядом с книгами, которыми питалась его мысль, у него горячо приютилось и сердце, и он сам не знал, чем он так крепко связан с жизнью и с книгами, не подозревал, что если б пропали книги, не пропала бы жизнь, а отними у него эту живую «римскую голову», по всей жизни его прошел бы паралич. «Счастливое дитя! – думал Райский, – спит и в ученом сне своем не чует, что подле него эта любимая им римская голова полна тьмы, а сердце пустоты, и что одной ей бессилен он преподать „образцы древних добродетелей“!» IX Уж на закате вернулся Райский домой. Его встретила на крыльце Марфенька. – Где это вы пропадали, братец? Как на вас сердится бабушка! – сказала она, – просто не глядит. – Я у Леонтья был, – отвечал он равнодушно. – Я так и знала; уж я уговаривала, уговаривала бабушку – и слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нил Андреич, княгиня, Василий Андреич присылали поздравить с приездом… – Им что за дело? – Они каждый день присылали узнавать о приезде. – Очень нужно? – Подите, подите к бабушке: она вам даст! – пугала Марфенька. – Вы очень боитесь? Сердце бьется? Райский усмехнулся. – Она очень сердита. Мы наготовили столько блюд! – Мы ужинать будем, – сказал Райский. – В самом деле: вы хотите, будете? Бабушка, бабушка! – говорила она радостно, вбегая в комнату. – Братец пришел: ужинать будет! Но бабушка, насупясь, сидела и не глядела, как вошел Райский, как они обнимались с Титом Никонычем, как жеманно кланялась Полина Карповна, сорокапятилетняя разряженная женщина, в кисейном платье, с весьма открытой шеей, с плохо застегнутыми на груди крючками, с тонким кружевным носовым платком и с веером, которым она играла, то складывала, то кокетливо обмахивалась, хотя уже не было жарко. – Каким молодцом! Как возмужали! Вас не узнаешь! – говорил Тит Никоныч, сияя добротой и удовольствием. – Очень, очень похорошели! – протяжно говорила почти про себя Полина Карповна Крицкая, которая, к соблазну бабушки, в прошлый приезд наградила его поцелуем. – Вы не переменились, Тит Никоныч! – заметил Райский, оглядывая его, – почти не постарели, так бодры, свежи и так же добры, любезны! Тит Никоныч расшаркался, подняв немного одну ногу назад. – Слава богу: только вот ревматизмы и желудок не совсем… старость! Он взглянул на дам и конфузливо остановился. – Ну, слава богу, вот вы и наш гость, благополучно доехали… – продолжал он. – А Татьяпа Марковна опасались за вас: и овраги, и разбойники… Надолго пожаловали? – О, верно, лето пробудете, – заметила Крицкая, – здесь природа, чистый воздух! Здесь так многие интересуются вами… Он сбоку поглядел на нее и ничего не сказал. – Как у предводителя все будут рады! Как вице-губернатор желает вас видеть!.. Окрестные помещики нарочно приедут в город… – приставала она. – Они не знают меня, что им?. – Так много слышали интересного, – говорила она, смело глядя на него. – Вы помните меня? Бабушка отвернулась в сторону, заметив, как играла глазами Полина Карповна. – Нет… признаюсь… забыл… – Да, в столице все впечатления скоро проходят! – сказала она томно. – Как хорош ваш до-рожный туалет! – прибавила потом, оглядывая его. – В самом деле, я еще в дорожном пальто, – сказал Райский. – Там надо бы вынуть из чемо-дана все платье и белье… Надо позвать Егора. Егор пришел, и Райский отдал ему ключ от чемодана. |
