|
– Вынь все из него и положи в моей комнате, – сказал он, – а чемодан вынеси куда-нибудь на чердак. – Вам, бабушка, и вам, милые сестры, я привез кое-какие безделицы на память… Надо бы принести их сюда… Марфенька вся покраснела от удовольствия. – Бабушка, где вы меня поместите? – спросил он. – Дом твой: где хочешь, – холодно сказала она. – Не сердитесь, бабушка, я в другой раз не буду… – смеясь, сказал он. – Смейся, смейся, Борис Павлович, а вот при гостях скажу, что не хорошо поступил: не успел носа показать и пропал из дома. Это неуважение к бабушке… – Какое неуважение? Ведь я с вами жить стану, каждый день вместе. Я зашел к старому другу и заговорился… – Конечно, бабушка, братец не нарочно: Леонтий Иванович такой добрый… – Молчи ты, сударыня, когда тебя не спрашивают: рано тебе перечить бабушке! Она знает, что говорит! Марфенька покраснела и с усмешкой села в угол. – Ульяна Андреевна сумела лучше угостить тебя: где мне столичных франтов принимать! – продолжала свое бабушка. – Что она там тебе, какие фрикасе наставила? – отчасти с любопыт-ством спросила Татьяна Марковна. – Была лапша, – вспоминал Райский, – пирог с капустой и яйцами… жареная говядина с картофелем. Бережкова иронически засмеялась. – Лапша и говядина! – Да, еще каша на сковороде: превкусная, – досказал Райский. – Таких редкостей ты, я думаю, давно не пробовал в Петербурге. – Как давно: я очень часто обедаю с художниками. – Это вкусные блюда, – снисходительно заметил Тит Никоныч, – но тяжелы для желудка. – И вы тоже! Ну, хорошо, – развеселясь, сказала бабушка, – завтра, Марфенька, мы им велим потрохов наготовить, студеня, пирогов с морковью, не хочешь ли еще гуся… – Фи, – сделала Полина Карповна, – станут ли «они» кушать такие неделикатные блюда? – Хорошо, – сказал Райский, – особенно если начинить его кашей… – Это неудобосваримое блюдо! – заметил Тит Никоныч, – лучше всего легкий супец из крупы, котлетку, цыпленка и желе… вот настоящий обед… – Нет, я люблю кашу, особенно ячменную или из полбы! – сказал Райский, – люблю еще деревенский студень. Велите приготовить: я давно не ел… – Грибы, братец, любите? – спросила Марфенька, – у нас множество. – Как не любить? Нельзя ли к ужину?.. – Прикажи, Марфенька, Петру… – сказала бабушка. – Напрасно, матушка, напрасно! – говорил, морщась, Тит Никоныч,тяжелое блюдо… – Ты, не шутя, ужинать будешь? – спросила Татьяна Марковна, смягчаясь. – И очень не шутя, – сказал Райский. – И если в погребах моего «имения» есть шампанское – прикажите подать бутылку к ужину; мы с Титом Никонычем выпьем за ваше здоровье. Так, Тит Никоныч? – Да, и поздравим вас с приездом, хотя на ночь грибы и шампанское… неудобосваримо… – Опять за свое! Вели, Марфенька, шампанское в лед поставить… – сказала бабушка. – Как угодно, ce que femme veut!.. – любезно заключил Ватутин, шаркнув ножкой и спрятав ее под стул. – Ужин ужином, а обедать следовало дома: вот ты огорчил бабушку! В первый день приезда из семьи ушел. – Ах, Татьяна Марковна, – вступилась Крицкая, – это у нас по-мещански, а в столице… Глаза у бабушки засверкали. – Это не мещане, Полина Карповна! – с крепкой досадой сказала Татьяна Марковна, указы-вая на портреты родителей Райского, а также Веры и Марфеньки, развешанные по стенам, – и не чиновники из палаты, – прибавила она, намекая на покойного мужа Крицкой. |
