|
Да не хотите ли чего-нибудь? У меня, впрочем, ничего нет. А если не хотите вы, так дайте мне сигару. Однако молоко есть, яйца… – Нет, благодарю, я завтракал, а теперь скоро и обедать. – И то правда, ведь вы у бабушки живете. Ну, что она: не выгнала вас за то, что вы дали мне ночлег? – Нет, упрекала, зачем без пирожного спать уложил и пуховика не потребовал. – И в то же время бранила меня? – По обыкновению, но… – Знаю, не говорите – не от сердца, а по привычке. Она старуха хоть куда: лучше их всех тут, бойкая, с характером, и был когда-то здравый смысл в голове. Теперь уж, я думаю, мозги-то размягчились! – Вот как: нашелся же кто-нибудь, кому и вы симпатизируете! – сказал Райский – Да, особенно в одном: она терпеть не может губернатора и я тоже. – За что? – Бабушка ваша – не знаю за что, а я за то, что он – губернатор. И полицию тоже мы с ней не любим, притесняет нас. Ее заставляет чинить мосты, а обо мне уж очень печется: осведомляется, где я живу, далеко ли от города отлучаюсь, у кого бываю. Оба молчали. – Вот и говорить нам больше не о чем! – сказал Марк. – Зачем вы пришли? – Да скучно. – А вы влюбитесь. Райский молчал. – В Веру, – продолжал Марк, – славная девочка. Вы же брат ей на восьмой воде, вам вполовину легче начать с ней роман… Райский сделал движение досады, Марк холодно засмеялся. – Что же она? Или не поддается столичному дендизму? Да как она смеет, ничтожная про-винциалка! Ну, что ж, старинную науку в ход: наружный холод и внутренний огонь, небрежность приемов, гордое понимание плеч и презрительные улыбки – это действует! Порисуйтесь перед ней, это ваше дело… – Почему мое? – Я вижу. – Не ваше ли, полно, рисоваться эксцентричностью и распущенностью? – А может быть, – равнодушно заметил Марк, – что ж, если б это подействовало, я бы постарался… – Да, я думаю, вы не задумались бы! – сказал Райский. – Это правда, – заметил Марк. – Я пошел бы прямо к делу, да тем и кончил бы! А вот вы сделаете то же, да будете уверять себя и ее, что влезли на высоту и ее туда же затащили, – идеалист вы этакий! Порисуйтесь, порисуйтесь! Может быть, и удастся. А то что томить себя вздохами, не спать, караулить, когда беленькая ручка откинет лиловую занавеску… ждать по неделям от нее ласкового взгляда… Райский вдруг зорко на него взглянул. – Что, видно, правда! Марк попадал не в бровь, а в глаз. А Райскому нельзя было даже обнаружить досаду: это значила бы – признаться, что это правда. – Рад бы был влюбиться, да не могу, не по летам, – сказал Райский, притворно зевая, – да и не вылечусь от скуки. – Попробуйте, – дразнил Марк. – Хотите пари, что через неделю вы влюбитесь, как котенок, а через две, много через месяц, наделаете глупостей и не будете знать, как убраться отсюда? – А если я приму пари и выиграю, чем вы заплатите? – почти с презрением отвечал Райский. – Вон панталоны или ружье отдам. У меня только двое панталон: были третьи, да портной назад взял за долг… Постойте, я примерю ваш сюртук. Ба! как раз впору! – сказал он, надевши легкое пальто Райского и садясь в нем на кровать. – А попробуйте мое! – Зачем? – Так, хочется посмотреть, впору ли вам. Пожалуйста, наденете: ну, чего вам стоит? Райский снисходительно надел поношенное и небезупречное от пятен пальто Марка. – Ну что, впору? – Да, ничего сидит! – Ну, так останьтесь так. Вы ведь недолго проносите свое пальто, а мне оно года на два станет. Впрочем – рады вы, нет ли, а я его теперь с плеч не сниму, – разве украдете у меня. |
