|
И почем он знает? Как будто кто-нибудь подглядел да сказал ему! Закипит ярость в сердце Райского, хочет он мысленно обратить проклятие к этому неотступному образу Веры, а губы не повинуются, язык шепчет страстно ее имя, колена гнутся, и он закрывает глаза и шепчет: – Вера, Вера, – никакая красота никогда не жгла меня язвительнее, я жалкий раб твой… – Вздор, нелепость, сентиментальность! – скажет, очнувшись, потом. – Пойду к ней, надо объясниться. Где она? Ведь это любопытство – больше ничего: не лю-бовь же в самом деле!.. – решил он. Он взял фуражку и побежал по всему дому, хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было, ни в ее комнате, ни в старом доме, ни в поле не видать ее, ни в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только Улита мыла какую-то кадку, да в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым ртом. Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее не было, и он пошел уже домой, чтобы спросить кого-нибудь о ней, как вдруг увидел ее сидящую в саду, в десяти саженях от дома… – Ах! – сказал он, – ты тут, а я ищу тебя по всем углам… – А я вас жду здесь… – отвечала она. На него вдруг будто среди зимы пахнуло южным ветром. – Ты ждешь меня! – произнес он не своим голосом, глядя на нее с изумлением и страстными до воспаления глазами. – Может ли это быть? – Отчего же нет? ведь вы искали меня… – Да, я хотел объясниться с тобой. – И я с вами. – Что же ты хотела сказать мне? – А вы мне что? – Сначала скажи ты, а потом я… – Нет, вы скажите, а потом я… – Хорошо, – сказал он, подумавши, и сел около нее, – я хотел спросить тебя, зачем ты бега-ешь от меня? – А я хотела спросить, зачем вы меня преследуете? Райский упал с облаков. – И только? – сказал он. – Пока только: посмотрю, что вы скажете? – Но я не преследую тебя: скорее удаляюсь, даже мало говорю… – Есть разные способы преследовать, cousin, вы избрали самый неудобный для меня… – Помилуй, я почти не говорю с тобой… – Правда, вы редко говорите со мной, не глядите прямо, а бросаете на меня исподлобья злые взгляды – это тоже своего рода преследование. Но если б только это и было… – А что же еще? – А еще – вы следите за мной исподтишка: вы раньше всех встаете и ждете моего пробуждения, когда я отдерну у себя занавеску, открою окно. Потом, только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдения и следите, куда я пойду, какую дорожку выберу в саду, где сяду, какую книгу читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу… Потом встречаетесь со мною… – Очень редко, – сказал он. – Правда, в неделю раза два-три: это не часто и не могло бы надоесть: напротив, – если б делалось без намерения, а так; само s328 собой. Но это все делается с умыслом: в каждом шаге я вижу одно – неотступное желание не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли… По какому праву, позвольте вас спросить? Он изумился смелости, независимости мысли, желания и этой свободе речи. Перед ним была не девочка, прячущаяся от него о робости, как казалось ему, от страха за свое самолюбие при неравной встрече умов, понятий, образований. Это новое лицо, новая Вера! – А если тебе так кажется… – нерешительно заметил он, еще не придя в себя от удивления. – Не лгите! – перебила она. – Если вам удается замечать каждый мой шаг и движение, то и мне позвольте чувствовать неловкость такого наблюдения: скажу вам откровенно – это тяготит меня. |
