|
Впрочем – рады вы, нет ли, а я его теперь с плеч не сниму, – разве украдете у меня. – Райский пожал плечами. – Ну, что ж, идет пари? – спросил Марк. – Что вы так привязались к этой… извините… глупой идее? – Ничего, ничего, не извиняйтесь – идет? – Пари не равно: у вас ничего нет. – Об этом не беспокойтесь: мне не придется платить. – Какая уверенность! – Ей-богу, не придется. Ну, так, если мое пророчество сбудется, вы мне заплатите триста рублей… А мне как бы кстати их выиграть! – Какие глупости! – почти про себя сказал Райский, взяв фуражку и тросточку – Да, от нынешнего дня через две недели вы будете влюблены, через месяц будете стонать, бродить, как тень, играть драму, пожалуй, если не побоитесь губернатора и Нила Андреевича, то и трагедию, и кончите пошлостью… – Почем вы знаете? – Кончите пошлостью, как все подобные вам. Я знаю, вижу вас. – Ну, а если не я, а она бы влюбилась и стонала? – Вера! в вас? – Да, Вера, в меня! – Тогда… я достану заклад вдвое и принесу вам. – Вы сумасшедший! – сказал Райский, уходя вон и не удостоив Марка взглядом – Через месяц у меня триста рублей в каркасе! – кричал ему вслед Марк. XXI Райский сердито шел домой. «Где она, эта красавица, теперь? – думал он злобно, – вероятно, на любимой скамье зевает по сторонам – пойти посмотреть!» Изучив ее привычки, он почти наверное знал, где она могла быть в тот или другой час. Поднявшись с обрыва в сад, он увидел ее действительно сидящую на своей скамье с книгой. Она не читала, а глядела то на Волгу, то на кусты. Увидя Райского, она переменила позу, взяла книгу, потом тихо встала и пошла по дорожке к старому дому. Он сделал ей знак подождать его, но она или не заметила, или притворилась, что не видит, и даже будто ускорила шаг, проходя по двору, и скрылась в дверь старого дома. Его взяло зло. «А тот болван думает, что я влюблюсь в нее: она даже не знает простых приличий, выросла в девичьей, среди этого народа, неразвитая, подгородная красота! Ее роман ждет тут где-нибудь в палате…» Он злобно ел за обедом, посматривая исподлобья на всех, и не взглянул ни разу на Веру, даже не отвечал на ее замечание, что «сегодня жарко». Ему казалось, что он уже ее ненавидел или пренебрегал ею: он этого еще сам не решил, но только сознавал, что в нем бродит какое-то враждебное чувство к ней. Это особенно усилилось дня за два перед тем, когда он пришел к ней в старый дом с Гете, Байроном, Гейне да с каким-то английским романом под мышкой и расположился у ее окна рядом с ней. Она с удивлением глядела, как он раскладывал книги на столе, как привольно располагался сам. – Что это вы хотите делать? – спросила она с любопытством. – А вот, – отвечал он, указывая на книги, – «улетим куда-нибудь на крыльях поэзии», будем читать, – мечтать, унесемся вслед за поэтами. Она весело засмеялась. – Сейчас девушка придет: будем кофты кроить, – сказала она. – Тут на столе и по стульям разложим полотно и «унесемся» с ней в расчеты аршин и вершков… – Фи, Вера: оставь это, в девичьей без тебя сделают… – Нет, нет: бабушка и так недовольна моею ленью. Когда она ворчит, так я кое-как еще переношу, а когда она молчит, косо поглядывает на меня и жалко вздыхает, – это выше сил… Да вот и Наташа. До свидания, cousin. Давай сюда, Наташа, клади на стол: все ли тут? Она проворно переложила книги на стул, подвинула стол на средину комнаты, достала ар-шин из комода и вся углубилась в отмериванье полотна, рассчитывала полотнища, с свойствен-ным ей нервным проворством, когда одолевала ее охота или необходимость работы, и на Райского ни взгляда не бросила, ни слова ему не сказала, как будто его тут не было. |
