|
Я знаю, что я свободна и никто не вправе требовать отчета от меня… – А бабушка? Ты ее не боишься? Вон Марфенька… – Я никого не боюсь, – сказала она тихо, – и бабушка знает это и уважает мою свободу. По-следуйте и вы ее примеру… Вот мое желание! Только это я и хотела сказать. Она встала со скамьи. – Да, Вера, теперь я несколько вижу и понимаю тебя и обещаю: вот моя рука, – сказал он, – что отныне ты не услышишь и не заметишь меня в доме: буду «умник», – прибавил он, – буду «справедлив», буду «уважать твою свободу», и как рыцарь буду «великодушен», буду просто – велик! Я – grand coeur ! Оба засмеялись. – Ну, слава богу, – сказала она, подавая ему руку, которую он жадно прижал к губам. Она взяла руку назад. – Посмотрим, – прибавила она. – А впрочем, если нет… Ну, да ничего, посмотрим… – Нет, доскажи уж, что начала, не то я стану ломать голову! – Если я не буду чувствовать себя свободной здесь, то как я ни люблю этот уголок (она с любовью бросила взгляд вокруг себя), то тогда… уеду отсюда! – решительно заключила она. – Куда? – спросил он, испугавшись. – Божий мир велик. До свидания, cousin! Она пошла. Он глядел ей вслед; она неслышными шагами неслась по траве, почти не касаясь ее, только линия плеч и стана, с каждым шагом ее, делала волнующееся движение; локти плотно прижаты к талии, голова мелькала между цветов, кустов, наконец явление мелькнуло еще за решеткою сада и исчезло в дверях старого дома. «Прошу покорно! – с изумлением говорил про себя Райский, провожая ее глазами, – а я со-бирался развивать ее, тревожить ее ум и сердце новыми идеями о независимости, о любви, о другой, неведомой ей жизни… А она уж эмансипирована! Да кто же это?..» – Каково отделала! А вот я бабушке скажу! – закричал он, грозя ей вслед, потом сам засме-ялся и пошел к себе. ХХII На другой день Райский чувствовал себя веселым и свободным от всякой злобы, от всяких претензий на взаимность Веры, даже на нашел в себе никаких следов зародыша любви. «Так, впечатление: как всегда у меня! Вот теперь и прошло!» – думал он. Он смеялся над своим увлечением, грозившим ему, по-видимому, серьезной страстью, упрекал себя в настойчивом преследовании Веры и стыдился, что даже посторонний свидетель, Марк, заметил облака на его лице, нервную раздражительность в словах и движениях, до того очевидную, что мог предсказать ему страсть. «Ошибется же он, когда увидит меня теперь, – думал он, – вот будет хорошо, если он заранее рассчитает на триста рублей этого глупейшего пари и сделает издержку!» Ему страх как захотелось увидеть Веру опять наедине, единственно затем, чтоб только «ве-ликодушно» сознаться, как он был глуп, неверен своим принципам, чтоб изгладить первое, невыгодное впечатление и занять по праву место друга – покорить ее гордый умишко, выиграть доверие. Но при этом все ему хотелось вдруг принести ей множество каких-нибудь неудобоисполнимых жертв, сделаться ей необходимым, стать исповедником ее мыслей, желаний, совести, показать ей свою силу, душу, ум. Он забывал только, что вся ее просьба к нему была – ничего этого не делать, не показывать и что ей ничего от него не нужно. А ему все казалось, что если б она узнала его, то сама избрала бы его в руководители, не только ума и совести, но даже сердца. На другой, на третий день его – хотя и не раздражительно, как недавно еще, но все-таки за-нимала новая, неожиданная, поразительная Вера, его дальняя сестра и будущий друг. На него пахнуло и новое, свежее, почти никогда не испытанное им, как казалось ему, чув-ство – дружбы к женщине: он вкусил этого, по его выражению, «именинного кулича», помимо ее красоты, помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма. |
