|
Будь я посторонний тебе, разумеется, я бы воздержался. Я бросился немного слепо, обжегся – ну, и не беда! Ты мне дала хороший урок. Помиримся же: скажи мне свои желания, я исполню их свято… и будем друзьями! Право, я не заслуживаю этих упреков, всей этой грозы… Может быть, ты и не совсем поняла меня… Она подала ему руку. – И я вышла из себя по-пустому. Я вижу, что вы очень умны, во-первых, – сказала она, – во-вторых, кажется, добры и справедливы: это доказывает теперешнее ваше сознание… Посмот-рим. – будете ли вы великодушны со мной… – Буду, буду, твори свою волю надо мной и увидишь… – опять с увлечением заговорил он. Она тихо отняла руку, которую было положила на его руку. – Нет, – сказала она полусерьезно, – по этому восторженному языку я вижу, что мы от дружбы далеко. – Ах, эти женщины с своей дружбой! – с досадой отозвался Райский, – точно кулич в именины подносят! – Вот и эта досада не обещает хорошего! Она было встала. – Нет, нет, не уходи: мне так хорошо с тобой! – говорил он, удерживая ее, – мы еще не объ-яснились. Скажи, что тебе не нравится, что нравится, – я все сделаю, чтоб заслужить твою друж-бу… – Я вам в самом начале сказала, как заслужить ее: помните? Не наблюдать за мной, оставить в покое, даже не замечать меня – и я тогда сама приду в вашу комнату, назначим часы проводить вместе, читать, гулять… Однако вы ничего не сделали… – Ты требуешь, Вера, чтоб я был к тебе совершенно равнодушен? – Да. – Не замечал твоей красоты, смотрел бы на тебя, как на бабушку… – Да. – А ты по какому праву требуешь этого? – По праву свободы! – Но если б я поклонялся молча, издали, ты бы не замечала и не знала этого… ты запретить этого не можешь. Что тебе за дело? – Стыдитесь, cousin! Времена Вертеров и Шарлотт прошли. Разве это возможно? Притом я замечу страстные взгляды, любовное шпионство – мне опять надоест, будет противно… – Ты вовсе не кокетка: хоть бы ты подала надежду, сказала бы, что упорная страсть может растопить лед, и со временем взаимность прокрадется в сердце… Он произносил эти слова медленно, ожидая, не вырвется ли у ней какой-нибудь знак отда-ленной надежды, хоть неизвестности, чего-нибудь… – Это правда, – сказала она, – я ненавижу кокетство и не понимаю, как не скучно привлекать эти поклонения, когда не намерена и не можешь отвечать на вызванное чувство?.. – А ты… не можешь? – Не могу. – Почему ты знаешь: может быть, придет время… – Не ждите, cousin, не придет. «Что это они – как будто сговорились с Беловодовой: наладили одно и то же! – подумал он. – Ты не свободна, любишь? – с испугом спросил он Она нахмурилась и стала упорно смотреть на Волгу. – Ну, если б и любила: что же, грех, нельзя, стыдно… вы не позволите, братец? – с насмеш-кой сказала она. – Я! – «Рыцарь свободы!» – еще насмешливее повторила она. – Не смейся, Вера: да, я ее достойный рыцарь! Не позволить любить! Я тебе именно и несу проповедь этой свободы! Люби открыто, всенародно, не прячься: не бойся ни бабушки, никого! Старый мир разлагается, зазеленели новые всходы жизни – жизнь зовет к себе, открывает всем свои объятия. Видишь: ты молода, отсюда никуда носа не показывала, а тебя уже обвеял дух сво-боды, у тебя уж явилось сознание своих прав, здоавые идеи. Если заря свободы восходит для всех: ужели одна женщина останется рабой? Ты любишь? Говори смело… Страсть – это счастье. Дай хоть позавидовать тебе! – Зачем я буду рассказывать, люблю я или нет? До этого никому нет дела. |
