|
Райский сделал всем полупоклон и сел подле бабушки, прямо на диван. Общее движение. – Эк, плюхнул куда! – шепнул один молодой чиновник другому, – а его превосходительство глядит на него… – Вот Нил Андреич, – сказала бабушка, – давно желал тебя видеть… он – его превосходительство – не забудь, – шепнула она. – Кто эта барынька: какие славные зубы и пышная грудь? – тихо спросил Райский бабушку. – Стыд, стыд, Борис Павлыч: горю! – шептала она. – Вот, Нил Андреич, – сказала она, – Борюшка давно желал представиться вам… Райский открыл было рот, чтоб возразить, но Татьяна Марковна наступила ему на ногу. – Что же не удостоили посетить старика: я добрым людям рад! – произнес добродушно Нил Андреич. – Да ведь с нами скучно, не любят нас нынешние: так ли? Вы ведь из новых? Скажите-ка правду. – Я не разделяю людей ни на новых, ни на старых, – сказал Райский, принимаясь за пирог. – А ты погоди есть, поговори с ним, – шептала бабушка. – Я буду и есть, и говорить, – отвечал вслух Райский. Бабушка сконфузилась и сердито отвернула плечо. – Не мешайте ему, матушка, – сказал Нил Андреич, – на здоровье, народ молодой! Так как же вы понимаете и принимаете людей, батюшка? – обратился он к Райскому, – это любопытно! – А смотря по тому, какое они впечатление на меня делают, так и принимаю! – Похвально! Люблю за правду! Ну, как вы, например, меня понимаете? – Я вас боюсь. Ныл Андреич с удовольствием засмеялся. – Чего же, скажите? Я позволяю говорить откровенно! – сказал он. – Чего боюсь? вот видите… – «ваше превосходительство», – подсказала бабушка, но Райский не слушал. – Вы, говорят, журите всех: кому-то голову намылили, что у обедни не был, бабушка сказывала… Татьяна Марковна так и не вспомнилась. Она даже сняла чепец и положила подле себя: ей вдруг стало жарко. – Что ты, что ты, Борис Павлыч, – на меня!.. – останавливала она. – Не мешайте, не мешайте, матушка! Слава богу, что вы сказали про меня: я люблю, когда обо мне правду говорят! – вмешался Нил Андреич. Но бабушка была уж сама не своя: она не рада была, что затеяла позвать гостей. – Точно, журю: помнишь? – сказал он, обратясь к дверям, где толпились чиновники. – Точно так, ваше превосходительство! – проворно отвечал один, выставив ногу вперед и заложив руки назад, – меня однажды… – А за что? – Был одет пестро… – Да, в воскресенье пожаловал ко мне от обедни: за это спасибо – да уж одолжил! Вместо фрака, какой-то сюртучок на отлете. – Не этакий ли, что на мне? – спросил Райский. – Да, почти: панталоны клетчатые, жилет полосатый – шут шутом! – А тебя журил? – обратился он к другому. – Был грех, ваше превосходительство, – говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову. – А за что? – За папеньку тогда… – Да, вздумал отца корить: у старика слабость – пьет. А он его усовещивать, отца-то! Деньги у него отобрал! Вот и пожурил: и что ж, спросите их: благодарны мне же! Чиновники, при этой похвале, от удовольствия переступили с ноги на ногу и облизали языком губы. – Я спрашиваю вас: к добру или к худу! А послушаешь: «Все старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» – продолжал Тычков, – дай волю, они бы и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, – вот ведь к чему все клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? – обратился он к одной барыне. |
