|
– Это ни честно, ни нечестно, а полезно для меня. – И вредно мне: славная логика! – Вот я до логики-то и добираюсь, – сказал Марк, – только боюсь, не две ли логики у нас?.. – И не две ли честности? – прибавил Райский. – Вам ничего не сделают: вы в милости у его превосходительства, – продолжал Марк, – да и притом не высланы сюда на жилье. А меня за это упекут куда-нибудь в третье место: в двух уж я был. Мне бы все равно в другое время, а теперь… – задумчиво прибавил он, – мне бы хотелось остаться здесь… на неопределенное время… – Ну-с? – холодно сделал Райский. – Еще что? – Еще ничего. Я хотел только рассказать вам, что я сделал, и спросить, хотите взять на себя или нет? – А если не хочу? И не хочу! – Ну, нечего делать: скажу на Козлова. Он совсем заплесневел: пусть посидит на гауптвахте, а потом опять примется за греков… – Нет, уж не примется, когда лишат места и куска хлеба. – Пожалуй что и так… не логично! Так уж лучше скажите вы на себя. – Во имя чего вы требуете от меня этой услуги? Что вы мне? – Во имя того же, во имя чего занял у вас деньги, то есть мне нужны они, а у вас есть. И тут тоже: вы возьмете на себя, вам ничего не сделают, а меня упекут – надеюсь, это логика! – А если на меня упадет неприятность? – Какая? Нил Андреич разбойником назовет, губернатор донесет и вас возьмут на замечание?.. Перестанемте холопствовать: пока будем бояться, до тех пор не вразумим губернаторов… – Однако сами боитесь сказать на себя! – Не боюсь, а теперь не хочу уехать отсюда. – Отчего? – Ну так, не хочу. После я пойду сам и скажу, что книги мои. Если потом вы какое-нибудь преступление сделаете, скажите на меня: я возьму на себя… – Как же это брать на себя: странной услуги требуете вы! – говорил Райский в раздумье. – А вы вот что: попробуйте. Если дело примет очень серьезный оборот, чего, сознайтесь сами, быть не может, тогда уж нечего делать – скажите на меня. Экая досада! – ворчал Марк. – Этот мальчик все испортил. А уж тут было принялись шевелиться… – Я сейчас к губернатору еду, – сказал Райский, – он присылал. Прощайте! – А! присылал! – Что же мне делать, что говорить? – Губернатор замнет историю, если вы назоветесь героем: он не любит ничего доводить до Петербурга. А со мной нельзя, я под надзором, и он обязан каждый месяц доносить туда, здоров ли я и каково поживаю? Ему все хочется сбыть меня отсюда, чтобы мне дали разрешение уехать; я у него, как бельмо на глазу! Он уж недавно донес, что я «обнаруживаю раскаяние»: если история с книгами пройдет мимо меня, он донесет, что я стал таким благонадежным благонадежным и доблестным гражданином, какого ни Рим, ни Спарта не производили: меня и выпустят из-под надзора! Следовательно, взязвши на себя историю, вы угодите и ему… А впрочем, делайте, как хотите! – равнодушно заключил Марк. – Пойдемте, и мне пора! – Куда же вы – вот двери… – Нет, дойдемте до вашего сада, а там по горе сойду, мне надо туда… Я подожду на острове у рыбака, чем это кончится. У обрыва Марк исчез в кустах, а Райский поехал к губернатору и воротился от него часу во втором ночи. Хотя он поздно лег, но встал рано, чтобы передать Вере о случившемся. Окна ее были плотно закрыты занавесками. «Спит», – подумал он и пошел в сад. Он целый час ходил взад и вперед по дорожке, ожидая, когда отдернется лиловая занавеска. Но прошло полчаса, час, а занавеска не отдергивалась. Он ждал, не пройдет ли Марина по двору, но и Марины не видать. Вскоре у бабушки в спальне поднялась стора, зашипел в сенях самовар, голуби и воробьи начали слетаться к тому месту, где привыкли получать от Марфеньки корм. |
