|
– Вы хотите, чтоб я поступил, как послушный, благонравный мальчик, то есть съездил бы к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы да и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглягуть друг на друга, играли бы комедию, любя с позволения старших… Разве это счастье? – А по-твоему, лучше ночью в саду нашептывать девушке… – перебила мать. – Лучше, maman, вспомни себя… – Каков, ах ты! – обе закричали на него, – откуда это у него берется? Соловей, что ли, сказал тебе? – Да, соловей, он пел, а мы росли: он нам все рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной будем живы – мы забудем многое, все, но этого соловья, этого вечера, шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и есть, первый и лучший шаг его – и я благодарю бога за него и благодарю вас обеих, тебя, мать, и вас, бабушка, что вы обе благословили нас… Вы это сами думаете, да только так, из упрямства, не хотите сознаться: это нечестно… У него даже навернулись слезы. – Если б надо было опять начать, я опять вызвал бы Марфеньку в сад… – добавил он. Татьяна Марковна в умилении обняла его. – Бог тебя простит, добрый, милый внучек! Так, так: ты прав, с тобой, а не с другим, Марфенька только и могла слушать соловья… Викентьев бросился на колени. – Бабушка, бабушка! – говорил он. – Вот уж и бабушка: не рано ли стал величать? Да и к лицу ли тебе жениться? погоди года два, три – созрей. – Поумней! – подсказала мать, – перестань повесничать. – Если б вы обе не согласились, – сказал он, – я бы… – Что? – Уехал бы сегодня же отсюда и в гусары пошел бы, и долгов наделал бы, совсем пропал бы! – Еще грозит! – сказала Татьяна Марковна, – я вольничать вам не дам, сударь! – Отдайте мне только Марфу Васильевну, и я буду тише воды, ниже травы, буду слушаться, даже ничего… не съем без вашего спроса… – Полно, так ли? – Так, так – ей богу… – Еще отстаньте от божбы, а то… Он бросился целовать руки Бережковой. – А кушать все хочется? – спросила Татьяна Марковпа. – Нет, уж мне теперь не до еды! – Что ж, уж не отдать ли за него Марфеньку, Марья Егоровна? – Не стоит, Татьяна Марковна, да и рано. Пусть бы года два… Он налетел на мать и поцелуем залепил ей рот. – Видите, какого сорванца вы пускаете в дом! – говорила мать, оттолкнув его прочь. – Со мной не смеет, я его уйму – подойди-ка сюда… Он подошел к Татьяне Марковне: она его перекрестила и поцеловала в лоб. – Ух! – сказал он, садясь, – мучительницы вы обе: зачем так терзали – сил нет! – Вперед будь умнее! – Где же Марфа Васильевна?.. я побегу… Погоди, имей терпение!.. они у меня не такие верченые! – сказала бабушка. – Опять терпение! – Теперь оно и начинается: полно скакать и бегать, ты не мальчик, да и она не дитя. Ведь сам говоришь, что соловей вам растолковал обоим, что вы «созрели» – ну, так и остепенись! Он немного смутился от этого справедливого замечания и скромно остался в гостиной, пока пошли за Марфенькой. – Ни за что не пойду! И сохрани господи! – отвечала она и Марине, и Василисе. Наконец сама бабушка с Марьей Егоровной отыскали ее за занавесками постели в углу, под образами, и вывели ее оттуда, раскрасневшуюся, не одетую, старающуюся закрыть лицо руками. |
