|
– Велите отложить лошадей из коляски Марьи Егоровны, дать им овса и накормить кучера. Все бросились исполнять приказание, хотя и без того коляска была уже отложена, пока Татьяна Марковна наряжалась, подвезена под сарай, а кучер балагурил в людской за бутылкой пива. – Нет, нет, Татьяна Марковна, – говорила гостья, – я на полчаса. Ради бога, не удерживайте меня: я за делом… – Кто ж вас пустит? – сказала Татьяна Марковна голосом. не требующим возражения. – Если б вы были здешняя, другое дело, а то из-за Волги! Что мы, первый год знакомы с вами?.. Или обидеть меня хотите? – Ах, Татьяна Марковна, я вам так благодарна, так благодарна! Вы лучше родной – и Николая моего избаловали до того, что этот поросенок сегодня мне вдруг дорогой слил пулю: «Татьяна Марковна, говорит, любит меня больше родной матери!» Хотела ему уши надрать, да на козлы ушел от меня и так гнал лошадей что я всю дорогу дрожала от страху. У Татьяны Марковны вся важность опять сбежала с лица. – А ведь он чуть-чуть не правду сказал, – начала она, – ведь он у меня как свой! Наградил бог вас сынком… – Помилуйте, он мне житья не дает: ни шагу без спора и без ссоры не ступит… – Милые бранятся – только тешатся! – Вот вы его избаловали, Татьяна Марковна, он и забрал себе в голову… Марья Егоровна замялась и начала топать ботинкой об пол, оглядывать и обдергивать на себе мантилью. Татьяна Марковна вдруг выпрямилась и опять напустила на себя важность. – Что такое? – осведомилась она с притворным равнодушием. – Жениться вздумал, чуть не убил меня до смерти вчера! Валяется по ковру, хватает за ноги… Я браниться, а он поцелуями зажимает рот, и смеется, и плачет. – В чем же дело? – спросила Бережкова церемонно, едва выслушав эти подробности. – Просит, молит поехать к вам, просить руки Марфы Васильевны… – конфузливо досказала Марья Егоровна. Татьяна Марковна, с несвойственным ей жеманством, слегка поклонилась. – Что я ему скажу теперь? – добавила Викентьева. – Это такое важное дело, Марья Егоровна, – подумавши, с достоинством сказала Татьяна Марковна, потупив глаза в пол, – что вдруг решить я ничего не могу. Надо подумать и поговорить тоже с Марфенькой. Хотя девочки мои из повиновения моего не выходят, но все я принуждать их не могу… – Марфа Васильевна согласна: она любит Николеньку Марья Егоровна чуть не погубила дело своего сына. – А почем он это знает? – вдруг, вспыхнув, сказала Татьяна Марковна. – Кто ему сказал? – Кажется, он объяснился с Марфой Васильевной… – пробормотала сконфуженная барыня. – За то, что Марфенька отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! – солгала бабушка для пущей важности. – А чтоб ваш сын не смущал бедную девушку, я не велела принимать его в дом! – опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись к спинке дивана. Та тоже вспыхнула. – Если б я предвидела, – сказала она глубоко обиженным голосом, – что он впутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена – в вашем добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну… Виноват во всем мой: он и должен быть наказан… А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня… Прикажите человеку подавать коляску!.. Она даже потянулась к звонку. Но Татьяна Марковна остановила ее за руку. – Коляска ваша отложена, кучера, я думаю, мои люди напоили пьяным, и вы, милая Марья Егоровна, останетесь у меня и сегодня, и завтра, и целую неделю… – Помилуйте, после того, что вы сказали, после гнева вашего на Марфу Васильевну и на моего Колю? Он действительно заслуживает наказания… Я понимаю… У Татьяны Марковны пропала вся важность. |
