|
– Это она так, оттого, что вы кушаете много, а она всех таких любит, даже и Опенкина! – Нет, я знаю, что она меня любит – и если только простит мне мою молодость, так позволит нам жениться!.. – Какой ужас! До чего вы договорились! Она хотела уйти. – Марфа Васильевна! сойдите сюда, не бойтесь меня, а буду, как статуя… Она медлила, потом вдруг сама сошла к нему со ступеней крыльца, взяла его за руку и поглядела ему в лицо с строгой важностью. – Ваша маменька знает о том, что вы мне говорите теперь здесь? – спросила она, – а? знает? – говорите, да или нет? – Нет еще… – тихо сказал он. – Нет! – со страхом повторила она. Несколько минут они молчали. – Как же вы смели говорить мне это? – спросила она потом. – Даже до свадьбы договорились, а maman ваша не знает! Честно ли это, сами скажите! – Узнает завтра. – А если не благословит? – Я не послушаюсь! – А я послушаюсь – и без ее согласия не сделаю ни шагу, как без согласия бабушки. И если не будет этого согласия, ваша нога не будет в доме здесь, помните это, m-r Викентьев, – вот что! Она быстро отвернулась от него плечом и пошла прочь. – Я уверен в ней, как в себе… в ее согласии. – И надо было после ее согласия заставить меня плакать!.. – Ежели вы так уйдете, не простите меня за это увлечение?.. – Мы не дети, чтоб увлекаться и прощать. Грех сделан… – Все грешны: простите – сегодня в ночь я буду в Колчине, а к обеду завтра здесь – и с согласием. Простите… дайте руку! – Тогда… может быть, – сказала она, подумавши, потом поглядела на него и подала было руку. И только он потянулся к ней, она в ужасе отдернула. – Боже мой! Что еще скажет бабушка! Ступайте прочь, прочь – и помните, что если maman ваша будет вас бранить, а меня бабушка не простит, вы и глаз не кажите – я умру со стыда, а вы на всю жизнь останетесь нечестны! Она ушла, и он проворно бросился вон из сада. «Господи! Господи! что скажет бабушка! – думала Марфенька, запершись в своей комнате и трясясь, как в лихорадке. – Что мы наделали! – мучилась она мысленно. – И как я перескажу… что мне будет за это… Не сказать ли прежде Верочке… Нет, нет – бабушке! Кто там теперь у ней?… Она волновалась, крестилась, глядя на образ, пока Яков пришел звать ее к ужину. – Не хочу! – сказала она из-за двери. Марина пришла: – Не хочу! – с тоской повторила она. – Что бабушка делает? – Барыня не ужинали, спать ложатся, – сказала Марина. Марфенька едва дождалась, пока затихло все в доме, и, как мышь, прокралась к бабушке. Долго шептали они, много раз бабушка крестила и целовала Марфеньку, пока, наконец, та заснула на ее плече. Бабушка тихо сложила ее голову на подушку, потом уже встала и молилась в слезах, призывая благословение на новое счастье и новую жизнь своей внучки. Но еще жарче молилась она о Вере. С мыслью о ней она подолгу склоняла седую голову к подножию креста и шептала горячую молитву. Ложась осторожно подле спящей Марфеньки, бабушка перекрестила ее опять, а сама подумала: «Добро бы Вера, а то Марфенька, как Кунигунда… тоже в саду!.. Точно на смех вышло: это „судьба“ забавляется!..» XVII Викентьев сдержал слово. На другой день он привез к Татьяне Марковне свою мать и, впустив ее в двери, сам дал «стречка» как он говорил, не зная, что будет, и сидел, как на иголках, в канцелярии. Мать его, еще почти молодая женщина, лет сорока с небольшим, была такая же живая и веселая, как он, но с большим запасом практического смысла. |
