|
Подите домой! – повелительно прибавила она, не переставая дрожать – Послушайте, скажите, отчего вы стали не такие… с некоторых пор дичитесь меня, не ходите одни со мной?.. – Мы не дети, пора перестать шалить, – говорила она, – и то бабушка… – Что бабушка? – Ничего. Вы слышали, что сейчас читали в книге о Ричарде и Кунигунде: что им за это было? Как же вы позволили себе… – Этого ничего не было, Марфа Васильевна! Эту книгу сочинил, должно быть, Нил Андреич… – Идите домой! Бог знает, что люди говорят о нас… – Вы разлюбили меня, Марфа Васильевна? – уныло сказал он и даже не поерошил против обыкновения волос. – А разве я вас любила? – с бессознательным кокетством спросила она. – Кто вам сказал, какие глупости! С чего вы взяли, я вот бабушке скажу! – Я и сам скажу! – Что вы скажете? Ничего вы не можете сказать про меня! – задорно, и отчасти с беспокойством, говорила она. – Что вы это сегодня выдумали! Нашло на вас?.. – Да, нашло. Выслушайте меня, ангел Марфа Васильевна… На коленях прошу… Он встал на колени. – Уйду, если станете говорить. Дайте мне только оправиться, а то перепугаю всех; я вся дрожу… Сейчас же к бабушке! Он встал, решительно подошел к ней, взял ее за руку и почти насильно увел в аллею. – Я не хочу, не пойду… вы дерзкий! забываетесь…говорила она, стараясь нейти за ним и вырывая у него руку, и против воли шла. – Что вы делаете, как смеете! Пустите, я закричу!.. Не хочу слушать вашего соловья! – Не соловья, а меня слушайте! – сказал он нежно, но решительно. – Я не мальчик теперь – я тоже взрослый, выслушайте меня, Марфа Васильевна! Она вдруг перестала вырываться, оставила ему свою руку, которую он продолжал держать, и с бьющимся сердцем и напряженным любопытством послушно окаменела на месте. – Вы или бабушка правду сказали: мы больше не дети, и я виноват только тем, что не хотел замечать этого, хоть сердце мое давно заметило, что вы не дитя… Она было рванула опять свою руку, но он с тихой силой держал ее. – Вы взрослая и потому не бойтесь выслушать меня: я говорю не ребенку. Вы были так резвы, молоды, так милы, что я забывал с вами мои лета и думал, что еще мне рано – да мне, по летам, может быть, рано говорить, что я… – Я уйду: вы что-то опять страшное хотите сказать, как в роще… Пустите! – говорила шепотом Марфенька и дрожала, и рука ее дрожала. – Уйду, не стану слушать, я скажу бабушке все… – Непременно, Марфа Васильевна, и сегодня же вечером. Поэтому не бойтесь выслушать меня. Я так сроднился, сблизился с вами, что если нас вдруг разлучить теперь… Вы хотите этого, скажите? Она молчала. – Марфа Васильевна, хотите расстаться? Она молчала, только сделала какое-то движение в темноте. – Если хотите, расстанемтесь, вот теперь же… – уныло говорил он. – Я знаю, что будет со мной: я попрошусь куда-нибудь в другое место, уеду в Петербург, на край света, если мне скажут это – не Татьяна Марковна, не маменька моя – они, пожалуй, не скажут, но я их не послушаю, – а если скажете вы. Я сейчас же с этого места уйду и никогда не ворочусь сюда! Я знаю, что уж любить больше в жизни никогда не буду… ей-богу, не буду… Марфа Васильевна! Она молчала. – Вы скажите только слово, можно мне любить вас? Если нет – я уеду – вот прямо из сада и никогда… Вдруг Марфенька заплакала навзрыд и крепко схватила его за руку, когда он сделал шаг от нее – Видите, видите! разве вы не ангел! Не правду я говорил, что вы любите меня! Да, любите, любите, любите! – кричал он, ликуя, – только не так, как я вас… нет! – Как вы смеете… говорить мне это? – сказала она, обливаясь слезами, – это ничего, что я плачу. |
