|
Драма гонений была в полном разгаре, родительские увещевания, в длиннейших и нестерпимо скучных сентенциях, гремели над головой любящихся. – Замечай за Верой, – шепнула бабушка Райскому, – как она слушает! История попадает – не в бровь, а прямо в глаз. Смотри, морщится, поджимает губы!.. Дошли до катастрофы: любящихся застали в саду. Герой свил из полотенец и носовых платков лестницу, героиня сошла по ней к нему. Они плакали в объятиях друг друга, как вдруг их осветили факелы гонителей, крики ужаса, негодования, проклятия отца! Героиня в обмороке, герой на коленях перед безжалостным отцом. Потом заточение. Любящимся не дали проститься, взглянуть друг на друга. Через месяц печальный колокол возвещал обряд пострижения в монастыре, а героя мчал корабль из Гамбурга в Америку. Родители остались одни, и потом, скукой и одиночеством, всю жизнь платили за свое жестокосердие. Последнее слово было прочтено, книга закрыта, и между слушателями водворилось глубокое молчание. – Экая дичь! – сказал Райский немного погодя. Марфенька утирала слезы. – А ты что скажешь, Верочка? – спросила бабушка. Та молчала. – Гадкая книга, бабушка, – сказала Марфенька, – что они вытерпели, бедные!.. – А что ж делать? Вот, чтоб этого не терпеть, – говорила бабушка, стороной глядя на Веру, – и надо бы было этой Кунигунде спроситься у тех, кто уже пожил и знает, что значит страсти. Райский насмешливо кивнул ей с одобрением головой. – А то вот и довели себя до добра, – продолжала бабушка, – если б она спросила отца или матери, так до этого бы не дошло. Ты что скажешь, Верочка? Вера пошла вон, но на пороге остановилась. – Бабушка! за что вы мучили меня целую неделю, заставивши слушать такую глупую книгу? – спросила она, держась за дверь, и, не дождавшись ответа, шагнула, как кошка, вон. Бабушка воротила ее. – Как – за что? – сказала она. – Я хотела тебе удовольствие сделать… – Нет, вы хотели за что-то наказать меня. Если я провинюсь в чем-нибудь, вы вперед лучше посадите меня на неделю на хлеб и на воду. Она оперлась коленом на скамеечку, у ног бабушки. – Прощайте, бабушка, покойной ночи! – сказала она. Татьяна Марковна нагнулась поцеловать ее и шепнула на ухо: – Не наказать, а остеречь хотела я тебя, чтоб ты… не провинилась когда-нибудь… – А если б я провинилась… – шептала в ответ Вера, – вы заперли бы меня в монастырь, как Кунигунду? – Разве я зверь, – обидчиво отвечала Татьяна Марковна, – такая же, как эти злые родители, изверги?.. Грех, Вера, думать это о бабушке – Знаю, бабушка, что грех, и не думаю… Так зачем же глупой книгой остерегать? – Чем же я остерегу, уберегу, укрою тебя, дитя мое?.. Скажи, успокой!.. Вера хотела что-то ответить, но остановилась и поглядела с минуту в сторону. – Перекрестите меня! – сказала потом, и когда бабушка перекрестила ее, она поцеловала у ней руку и ушла. Райский взял книгу со стола. – Мудрая книга! Что ж, как подействовала прекрасиая Кунигунда? – спросил он с улыбкой. Бабушка болезненно вздохнула в ответ. Ей было не до шуток. Она взяла у него книгу и велела Пашутке отдать в людскую. – Ну, бабушка, – заметил Райский, – Веру вы уже наставили на путь. Теперь если Егорка с Мариной прочитают эту «аллегорию» – тогда от добродетели некуда будет деваться в доме! XVI Викентьев вызвал Марфеньку в сад, Райский ушел к себе, бабушка долго молчала, сидела на своем канапе, погруженная в задумчивость. Уже книга не занимала ее; она отрезвилась от печатной морали и сама внутренне стыдила себя за пошлое средство Взгляд ее смотрел уже умнее и сознательнее. |
