|
– Так пойдемте! А как хорошо поет – слышите, слышите? отсюда слышно! Тут филин было в дупле начал кричать – и тот замолчал. Пойдемте. Она стояла на крыльце и сошла в аллею нерешительно. Он подал ей руку. Она шла медленно, будто нехотя. – Какая темнота; дальше не пойду, не трогайте меня за руку! – почти сердито говорила она, а сама все подвигалась невольно, как будто ее вели насильно, хотя Викеньев выпустил ее руку. – Поближе, сюда! – шептал он. Она делала два шага, точно ощупью, и останавливалась. – Еще, еще, не бойтесь! Она подвигалась еще шаг; сердце у ней билось и от темноты и от страха. – Темно, я боюсь… – говорила она. – Да полноте, чего бояться – здесь никого нет. Вот сюда еще; смотрите, здесь канава, обопритесь на меня – вот так! – Что вы, оставьте, я сама! – говорила она в испуге, но не успела договорить, как он, обняв ее за талию, перенес через канаву. Они вошли в рощу. – Я дальше не пойду ни шагу… А сама понемногу подвигалась, пугаясь треска сучьев под ногой. – Вот станемте здесь – тише… – шептал он, – слышите? Соловей лил свои трели. Марфеньку обняло обаяние теплой ночи. Мгла, легкий шелест листьев и щелканье соловья наводили на нее дрожь. Она оцепенела в молчании и по временам от страха ловила руку Викентьева. А когда он сам брал ее за руку, она ее отдергивала. – Как хорошо, Марфа Васильевна, какая ночь! – говорил он Она махнула ему рукой, чтоб он не мешал слушать. В ней только что начинала разыгрываться сладость нервного раздражения. – Марфа Васильевна, – шептал он чуть слышно, – со мной делается что-то такое хорошее, такое приятное, чего я никогда не испытывал… точно все шевелится во мне. Она молчала. – Я теперь вскочил бы на лошадь и поскакал бы во всю мочь, чтоб дух захватывало… Или бросился бы в Волгу и переплыл на ту сторону… А с вами, ничего? Она вздрогнула. – Что вы, испугались? Уйдемте отсюда! Послушали и довольно, а то бабушка рассердится… – Ах, нет – еще минуту, ради бога… – умолял он. Она остановилась как вкопанная. Соловей все заливался. – О чем он поет? – спросил он. – Не знаю! А ведь что-нибудь да высказывает: не на ветер же он свищет! Кто-нибудь его слушает… – Мы – слушаем… – шепнула Марфенька – и слушала. – Боже мой, какая прелесть!.. Марфа Васильевна… – шепнул Викентьев и задумался – Где вы, Николай Андреич? – спросила она. – Что вы молчите? Точно вас нет: тут ли вы? – Я думаю, соловей поет то самое, что мне хотелось бы сказать теперь, да не умею… – Ну, говорите по-соловьиному… – сказала она, смеясь. – Почем вы знаете, что он поет? – Знаю. – Ну, говорите. – Он поет о любви. – О какой любви? Кого ему любить? – Он поет о моей любви… к вам Он и сам было испугался своих слов, но вдруг прижал ее руку к губам и осыпал ее поцелуями. В одну минуту она вырвала руку, бросилась опрометью назад, сама перескочила канаву и, едва дыша, пробежала аллею сада, вбежала на ступени крыльца и остановилась на минуту перевести дух. Он бросился за ней. – Ни шагу дальше – не смейте! – сказала она, едва переводя дух и держась за ручку двери. – Идите домой! – Марфа Васильевна! ангел, друг… – Как вы смеете меня так называть: что – я сестра вам или кузина! – Ангел! Прелесть… вы все для меня! Ей-богу… – Я закричу, Николай Андреич. Подите домой! – повелительно прибавила она, не переставая дрожать – Послушайте, скажите, отчего вы стали не такие… с некоторых пор дичитесь меня, не ходите одни со мной?. |
