|
Я и о котенке плачу, и о птичке плачу. Теперь плачу от соловья: он растревожил меня да темнота. При свечке или днем – я умерла бы, а не заплакала бы Я вас любила, может быть, да не знала этого… – И я почти не знал, что люблю вас… Все соловей наделал: он открыл наш секрет. Мы так и скажем на него, Марфа Васильевна… И я бы днем ни за какие сокровища не сказал вам… ей-богу – не сказал бы… – А теперь я вас ненавижу, презираю, – сказала она. – Вы противный, вы заставили меня плакать, а сами рады, что я плачу; вам весело… – Весело? и вам весело, ей-богу весело – вы так только… – Дай бог здоровья соловью! – Вы гадкий, нечестный! – Нет, нет, – перебил он и торопливо поерошил голову, – не говорите этого. Лучше назовите меня дураком, но я честный, честный, честный! – Я никому не позволю усомниься… Никто не смеет! – А я смею! – задорно сказала Марфенька. – Вы нечестный: вы заставили бедную девушку высказать поневоле, чего она никому, даже богу, отцу Василью, не высказала бы… А теперь, боже мой, какой срам! И этот «божий младенец», по выражению Татьяны Марковны, опять залился искренними слезами раскаяния. – Нечестно, нечестно! – твердила она в тоске, – я вас уже теперь не люблю. Что скажут, что подумают обо мне? я пропала… – Друг мой, ангел!.. – Опять вы за свое? – Вспомните, что вы не дитя! – уговаривал ее Викентьев – Как вы странно говорите! – вдруг остановила она его, перестав плакать, – вы никогда не были таким, я вас никогда так не видала! Разве вы такой, как давеча были, когда с головой ушли в рожь, перепела передразнивали, а вчера за моим котенком на крышу лазили? Давно ли на мельнице нарочно выпачкались в муку, чтоб рассмешить меня?.. Отчего вы вдруг не такой стали? – Какой же я стал, Марфа Васильевна? – Дерзкий – смеете говорить мне такие глупости в глаза – А вы сами разве такая, какие были недавно, еще сегодня вечером? Разве вам приходило в голову стыдиться или бояться меня? приходили вам на язык такие слова, как теперь? И вы тоже изменились! – Отчего же это вдруг случилось? – Соловей все объяснил нам: мы оба выросли и созрели сию минуту, вот там, в роще… Мы уж не дети… – Оттого и нечестно было говорить мне, что вы сказали. Вы поступили, как ветреник, – нечестно дразнить девушку, вырвать у ней секрет… – Не век же ему оставаться секретом: когда-нибудь и кому-нибудь сказали бы его… Она подумала. Да, сказала бы, бабушке на ушко, и потом спрятала б голову под подушку на целый день. А здесь… одни – боже мой! досказала она, кидая взгляд ужаса на небо. – Я боюсь теперь показаться в комнату; какое у меня лицо – бабушка сейчас заметит. – Ангел! прелесть! – говорил он, нагибаясь к ее руке, – да будет благословенна темнота, роща и соловей! – Прочь, прочь! – повторила она, убегая снова на крыльцо, – вы опять за дерзости! А я думала, что честнее и скромнее вас нет в свете, и бабушка думала то же. А вы… – Как же было честно поступить мне? Кому мне сказать свой секрет? – На другое ушко бабушке, и у ней спросить, люблю ли я вас? – Вы ей нынче все скажите. – Это все не то будет. Я уж виновата перед ней, что слушала вас, расплакалась. Она огорчится, не простит мне никогда, – а все вы… – Простит, Марфа Васильевна! обоих простит! Она любит меня… – Вам кажется, что все вас любят: какое сокровище! – Она даже говорит, что любит меня, как сына. – Это она так, оттого, что вы кушаете много, а она всех таких любит, даже и Опенкина! – Нет, я знаю, что она меня любит – и если только простит мне мою молодость, так позволит нам жениться!. |
