|
Мать его, еще почти молодая женщина, лет сорока с небольшим, была такая же живая и веселая, как он, но с большим запасом практического смысла. Между ею и сыном была вечная комическая война на словах. Они спорили на каждом шагу, за всякие пустяки, – и только за пустяки. А когда доходило до серьезного дела, она другим голосом и другими глазами, нежели как обыкновенно, предъявляла свой авторитет, – и он хотя сначала протестовал, но потом сдавался, если требование ее было благоразумно. Между ними происходил видимый разлад и существовала невидимая гармония. Таков был наружный образ их отношений. – Надень это, – скажет Марья Егоровна. – Как это можно – лучше это, – переговорит он. – Съезди к Михайлу Андреичу. – Помилуйте, maman, у него непроходимая скука, – отвечал он. – Вздор, ты поедешь. – Нет, maman, ни за что, хоть убейте! – Николка, будешь ты слушаться? – Всегда, maman, только не теперь. Но, однако, если ей в самом деле захочется, он поедет с упреками, жалобами и протестами до тех пор, пока потеряется из вида. Этот вечный спор шел с утра до вечера между ними, с промежутками громкого смеха. А когда они были уж очень дружны, то молчали как убитые, пока тот или другой не прервет молчания каким-нибудь замечанием, вызывающим непременно противоречие с другой стороны. И пошло опять. Любовь его к матери наружно выражалась также бурно и неистово, до экстаза. В припадке нежности он вдруг бросится к ней, обеими руками обовьет шею и ослепит горячими поцелуями: тут уже между ними произойдет буквально драка. Она ловит его за уши, дерет, щиплет за щеки, отталкивает, наконец кликнет толсторукую и толстобедрую ключницу Мавру и велит оттащить прочь «волчонка». После разговора с Марфенькой Викентьев в ту же ночь укатил за Волгу и, ворвавшись к матери, бросился обнимать и целовать ее по-своему, потом, когда она, собрав все силы, оттолкнула его прочь, он стал перед ней на колени и торжественно произнес: – Мать! бей, но выслушай: решительная минута жизни настала – я… С ума сошел! – досказала она. – Откуда взялся, точно с цепи сорвался! Как смел без спросу приехать? Испугал меня, взбудоражил весь дом: что с тобой? – спрашивала она, оглядывая его с изумлением с ног до головы и оправляя растрепанные им волосы. – Не угадываешь, мать? – спрашивал он, не без внутреннего страха от каких-нибудь, еще неведомых ему препятствий и опровержений. – Напроказничал что-нибудь, верно, опять под арест хотят посадить? – говорила она, зорко глядя ему в глаза. Он покачал отрицательно головой. – За сто верст – не отгадала. – Ну, говори! – Скажу, только противоречить не моги! Она с недоумением, и тоже не без страха, глядела на него, стараясь угадать. – Задолжал? Он качал головой. – Опять не в гусары ли затеял пойти? – Нет, нет! – Почем я знаю, какая блажь забралась в тебя? От тебя все станется! Говори – что? – Не станешь спорить? – Стану, потому что, верно, вздор затеял. Сейчас говори. – Жениться хочу! – чуть слышно сказал он. – Что? – спросила она, не вслушавшись. – Жениться хочу! Она взглянула на него быстро. – Мавра, Антон, Иван, Кузьма! – закричала она, – все идите скорей сюда – скорей! Мавра одна пришла. – Зови всех людей: Николай Андреич помешался! – Христос с ним – что вы, матушка, испужали до смерти! – говорила Мавра, тыча рукой в воздух. Викентьев махнул Мавре, чтоб шла вон. – Я не шучу, мать! – сказал он, удерживая ее за руку, когда она встала. – Подь прочь, не трогай! – сердито перебила она и начала в волнении ходить взад и вперед по комнате. |
