|
– Отчего же не надолго? – Оттого, что я скоро уеду на остров. Туда приедет Натали, и Иван Иванович, и Николай Иванович… – Это священник? – Да, он рыбу ловить собирается, а Иван Иванович зайцев стрелять. – Вот и я бы пришел. Она молчала. – Или не надо? – Лучше не надо, а то вы расстроите наш кружок. Священник начнет умные вещи говорить, Натали будет дичиться, а Иван Иванович промолчит все время. – Ну, не приду! – сказал он и, положив подбородок на руки, стал смотреть на нее. Она оставалась несколько времени без дела, потом вынула из стола портфель, сняла с шеи маленький ключик и отперла, приготовляясь писать. – Что это, не письма ли? – Да, две записки, одну в ответ на приглашение Натальи Ивановны. Кучер ждет. Она написала несколько слов и запечатала. – Послушайте, брат, – закричите кого-нибудь в окно. Он исполнил ее желание, Марина пришла и получила приказание отдать записку кучеру Василью. Потом Вера сложила руки. – А другую записку? – спросил Райский. – Еще успею. – А! Значит, секрет! – Может быть! – Долго ли, Вера, у тебя будут секреты от меня? – Если будут, так будут всегда. – Если б ты знала меня короче – ты бы их все вверила мне, сколько их ни есть. – Зачем? – Так нужно – я люблю тебя. – А мне не нужно… – Но ведь это единственный способ отделаться от меня, если я тебе несносен. – Нет, с тех пор как вы несколько изменились, я не хочу отделываться от вас. – И даже позволила любить себя… – Я пробовала запретить – что же вышло? – И ты решилась махнуть рукой? – Да, оставить вам на волю, думала, лучше пройдет, нежели когда мешаешь. Кажется, так и вышло… Вы же сами учили, что «противоречия только раздражают страсть…» – Какая, однако, ты хитрая! – сказал он, глядя на нее лукаво – А зачем остановила меня, когда я хотел уехать? – Не уехали бы: история с чемоданом мне все рассказала. – Так ты думаешь, страсть прошла? – Никакой страсти не было: самолюбие, воображение. Вы артист, влюбляетесь во всякую красоту… – Пожалуй, в красоту более или менее, но ты – красота красот, всяческая красота! Ты – бездна, в которую меня влечет невольно, голова кружится, сердце замирает – хочется счастья – пожалуй, вместе с гибелью. И в гибели есть какое-то обаяние… – Это вы уже все говорили – и это нехорошо. – Отчего нехорошо? – Нехорошо! – Да почему? – Потому что… преувеличенно… следовательно – ложь. – А если правда, если я искренен? – Еще хуже. – Почему? – Потому что безнравственно. – Вот тебе раз! Вера!.. Помилуй! ты точно бабушка! – Да, на этот раз я на ее стороне. – Безнравственно! – Безнравственно: вы идете по следам Дон Жуана: но ведь и тот гадок… – Говори мне, что я гадок, если я гадок, Вера, а не бросай камень в то, чего не понимаешь. Искренний Дон Жуан чист и прекрасен; он гуманный, тонкий артист, тип chef d'oeuvre между человеками. Таких, конечно, немного. Я уверен, что в байроновском Дон Жуане пропадал художник. Это влечение к всякой видимой красоте, все более к красоте женщины, как лучшего создания природы, обличает высшие человеческие инстинкты, влечение и к другой красоте, невидимой, к идеалам добра, изящества души, к красоте жизни! Наконец под этими нежными инстинктами у тонких натур кроется потребность всеобъемлющей любви! В толпе, в грязи, в тесноте грубеют эти тонкие инстинкты природы… Во мне есть немного этого чистого огня, и если он не остался до конца чистым, то виноваты… многие… и даже сами женщины… – Может быть, брат, я не понимаю Дон Жуана; я готова верить вам… Но зачем вы выражаете страсть ко мне, когда знаете, что я не разделяю ее? – Нет, не знаю. |
