|
– Да, свое, – продолжал Райский, – и если вы не согласитесь, я отдам все в чужие руки: это кончено, даю вам слово… – Вот – и слово дал! – беспокойно сказала бабушка. Она колебалась. – Имение отдает! Странный, необыкновенный человек! – повторила она, – совсем пропащий! Да как ты жил, что делал, скажи на милость! Кто ты на сем свете есть? Все люди как люди. А ты – кто! Вон еще и бороду отпустил – сбрей, сбрей, не люблю! – Кто я, бабушка? – повторил он вслух, – несчастнейший из смертных! Он задумался и прилег головой к подушке дивана. – Не говори этого никогда! – боязливо перебила бабушка, – судьба подслушает, да и нака-жет: будешь в самом деле несчастный! Всегда будь доволен или показывай, что доволен. Она даже боязливо оглянулась, как будто судьба стояла у нее за плечами. – Несчастный! а чем, позволь спросить? – заговорила она, – здоров, умен, имение есть, слава богу, вон какое! – она показала головой в окна.Чего еще: рожна, что ли, надо? Марфенька засмеялась, и Райский с нею. – Что это значит, рожон? – А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна,сказала она, глядя на него через очки. – Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а все лучше бревна. «Вот что, практическая мудрость!» – подумал он. – Бабушка! это жизненная заметка – это правда! вы философ! – Вот ты и умный, и ученый, а не знал этого! – Помиримтесь? – сказал он, вставши с дивана, – вы согласились опять взять в руки этот клочок… – Имение, а не клочок! – перебила она. – Согласитесь же отдать всю ветошь и хлам этим милым девочкам…. Я бобыль, мне не надо, а они будут хозяйками. Не хотите, отдадим на школы… – Школьникам! Не бывать этому! Чтобы этим озорникам досталось! Сколько они одних яб-локов перетаскивают у нас через забор! – Берите скорей, бабушка! Ужели вы на старости лет бросите это гнездо?.. – Ветошь, хлам! Тысяч на десять серебра, белья, хрусталя – ветошь! – твердила бабушка. – Бабушка, – просила Марфенька, – мне цветничок и садик, да мою зеленую комнату, да вот эти саксонские чашки с пастушком, да салфетку с Дианой… – Замолчишь ли ты, бесстыдница! Скажут, что мы попрошайки, обобрали сироту! – Кто скажет? – спросил Райский. – Все! Первый Нил Андреич заголосит. – Какой Нил Андреич? – А помнишь: председатель в палате? Мы с тобой заезжали к нему, когда ты после гимназии приехал сюда, – и не застали. А потом он в деревню уехал; ты его и не видал. Тебе надо съездить к нему: его все уважают и боятся, даром что он в отставке… – Черт с ним! Что мне за дело до него! – сказал Райский. – Ах, Борис, Борис, – опомнись! – сказала почти набожно бабушка. – Человек почтенный… – Чем же он почтенный? – Старый, серьезный человек, со звездой! Райский засмеялся. – Чему смеешься? – Что значит «серьезный»? – спросил он. – Говорит умно, учит жить, не запоет: ти, ти, ти да та, та, та. Строгий: за дурное осудит! Вот что значит серьезный. – Все эти «серьезные» люди – или ослы великие, или лицемеры! – заметил Райский. – «Учит жить»: а сам он умеет ли жить? – Еще бы не умел! нажил богатство, вышел в люди… – Иной думает у нас, что вышел в люди, а в самом-то деле он вышел в свиньи… Марфенька засмеялась. – Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! – гневно возразила бабушка. |
