|
– Ну, уж хороша роза! – Ты лучше ее! – Понюхайте, как она пахнет! Он нюхал цветок и шел за ней. – А вот эти маргаритки надо полить и пионы тоже! – говорила она опять, и уже была в другом углу сада, черпала воду из бочки и с грациозным усилием несла лейку, поливала кусты и зорко осматривала, не надо ли полить другие. – А в Петербурге еще и сирени не зацвели, – сказал он. – Ужели? А у нас уж отцвели, теперь акации начинают цвести. – Для меня праздник, когда липы зацветут, – какой запах! – Сколько здесь птиц! – сказал он, вслушиваясь в веселое щебетанье на деревьях. – У нас и соловьи есть – вон там, в роще! И мои птички все здесь пойманы, – говорила она. – А вот тут в огороде мои грядки: я сама работаю. Подальше – там арбузы, дыни, вот тут цветная капуста, артишоки… – Пойдем, Марфенька, к обрыву, на Волгу смотреть. – Пойдемте, – только я близко не пойду, боюсь. У меня голова кружится. И не охотница я до этого места! Я недолго с вами пробуду! Бабушка велела об обеде позаботиться. Ведь я хозяйка здесь! У меня ключи от серебра, от кладовой. Я вам велю достать вишневого варенья: это ваше любимое, Василиса сказывала. Он улыбкой поблагодарил ее. – А что к обеду? – спросила она. – Бабушка намерена угостить вас на славу. – Ведь я обедал. Разве к ужину? – До ужина еще полдник будет: за чаем простоквашу подают; что лучше вы любите, творог со сливками… или… – Да, я люблю творог… – рассеянно отвечал Райский. – Или простоквашу? – Да, хорошо простоквашу… – Что же лучше? – спросила она и, не слыша ответа, обернулась посмотреть, что его занимает. А он пристально следил, как она, переступая через канавку, приподняла край платья и вышитой юбки и как из-под платья вытягивалась кругленькая, точно выточенная, и крепкая небольшая нога, в белом чулке, с коротеньким, будто обрубленным носком, обутая в лакированный башмак, с красной сафьянной отделкой и с пряжкой. – Ты любишь щеголять, Марфенька: лакированный башмак! – сказал он. Он думал, что она смутится, пойманная врасплох, приготовился наслаждаться ее смущени-ем, смотреть, как она быстро и стыдливо бросит из рук платье и юбку. – Это мы с бабушкой на ярмарке купили, – сказала она, приподняв еще немного юбку, чтоб он лучше мог разглядеть башмак. – А у Верочки лиловые, – прибавила она. – Она любит этот цвет. Что же вам к обеду: вы еще не сказали? Но он не слушал ее. «Милое дитя! – думал он, – тебе не надо притворяться стыдливой!» – Я не хочу есть, Марфенька. Дай руку, пойдем к Волге. Он прижал ее руку к груди и чувствовал, как у него бьется сердце, чуя близость… чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры, или… молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению? У него перед глазами был идеал простой, чистой натуры, и в душе созидался образ какого-то тихого, семейного романа, и в то же время он чувствовал, что роман понемногу захватывал и его самого, что ему хорошо, тепло, что окружающая жизнь как будто втягивает его… – Ты поешь, Марфенька? – спросил он. – Да…немножко, – застенчиво отвечала она. – Что же? – Русские романсы; начала итальянскую музыку, да учитель уехал. Я пою: «Una voce poco fa» , только трудно очень для меня. А вы поете? – Диким голосом, но зато беспрестанно. – Что же? – Все. – И он запел из «Ломбардов», потом марш из «Семирамиды» и вдруг замолк. Он взглядывал близко ей в глаза, жал руку и соразмерял свой шаг с ее шагом. |
