|
– Почему же так? – А если он картежник, или пьяница, или дома никогда не сидит, или безбожник какой-нибудь, вон как Марк Иваныч… почем я знаю? А бабушка все узнает… – А Марк Иваныч безбожник? – Никогда в церковь не ходит. – Ну, а если этот безбожник или картежник понравится тебе?.. – Все равно, я не выйду за него! – А если полюбишь ты?.. – Картежника или такого, который смеется над религией, вон как Марк Иваныч: будто это можно? Я с ним и не заговорю никогда; как же полюблю? – Так что бабушка скажет, так тому и быть? – Да, она лучше меня знает. – А когда же ты сама будешь знать и жить? – Когда… буду в зрелых летах, буду своим домом жить, когда у меня будут свои… – Дети? – подсказал Райский. – Свои коровы, лошади, куры, много людей в доме… Да, и дети… – краснея, добавила она. – А до тех пор все бабушка? – Да. Она умная, добрая, она все знает. Она лучше всех здесь и в целом свете! – с одушевлением сказала она. Он замолчал, припоминал Беловодову, разговор с ней, сходство между той и другой, и раз-ные причины этого сходства, и причины несходства. У него рисовались оба образа и просились во что-то: обе готовые, обе прекрасные – каждая своей красотой – обе разливали яркий свет на какую-то картину. Что из этого будет – он не знал, и пока решил написать Марфенькин портрет масляными красками. Они подошли к обрыву. Марфенька боязливо заглянула вниз и, вздрогнув, попятилась назад. Райский бросил взгляд на Волгу, забыл все и замер неподвижно, воззрясь в ее задумчивое течение, глядя, как она раскидывается по лугам широкими разливами. Полноводье еще не сбыло, и река эавладела плоским прибрежьем, а у крутых берегов шум-ливо и кругами омывала подножия гор. В разных местах, незаметно, будто не двигаясь, плыли суда. Высоко на небе рядами висели облака. Марфенька подошла к Райскому и смотрела равнодушно на всю картину, к которой привыкла давно. – Вот эти суда посуду везут, – говорила она, – а это расшивы из Астрахани плывут. А вот, видите, как эти домики окружило водой? Там бурлаки живут. А вон, за этими двумя горками, дорога идет к попадье. Там теперь Верочка. Как там хорошо, на берегу! В июле мы будем ездить на остров, чай пить. Там бездна цветов. Райский молчал. – Там зайцы водятся, только теперь их затопило, бедных! У меня кролики есть, я вам пока-жу! Он продолжал молчать. – В конце лета суда с арбузами придут, – продолжала она, – сколько их тут столпится! Мы покупаем только мочить, а к десерту свои есть, крупные, иногда в пуд весом бывают. Прошлый год больше пуда один был, бабушка архиерею отослала. Райский все смотрел. «Все молчит!» – шепнула Марфенька про себя. – Пойдем туда! – вдруг сказал он, показывая на обрыв и взяв ее за руку. – Ах, нет, нет, боюсь! – говорила она, дрожа и пятясь. – Со мной боишься? – Боюсь! – Я тебе не дам упасть. Разве ты не веришь, что я сберегу тебя? – Верю, да боюсь. Вон Верочка не боится: одна туда ходит, даже в сумерки! Там убийца похоронен, а ей ничего! – Ну, если б я сказал тебе: «Закрой глаза, дай руку и иди, куда я поведу тебя», – ты бы дала руку? закрыла бы глаза? – Да… дала бы и глаза бы закрыла, только… одним глазом тихонько бы посмотрела… – Ну, вот теперь попробуй – закрой глаза, дай руку; ты увидишь, как я тебя сведу осторожно: ты не почувствуешь страха. Давай же, вверься мне, закрой глаза. Она закрыла глаза, но так, чтоб можно было видеть, и только он взял ее за руку и провел шаг, она вдруг увидела, что он сделал шаг вниз, а она стоит на краю обрыва, вздрогнула и вырвала у него руку. |
