Поначалу я смотрела по сторонам, но смотреть было особо не на что. Побрякушки для туристов и подростки, шепчущиеся за стойкой о Фине. Я достала из держателя меню пару брошюр и прочла одну про круизы и еще одну про океанариум.

Фин так и сидел, листая ленту, с крайне оживленным видом, больше взаимодействуя с комментариями о самом себе, чем со мной за без малого час в машине.

– Что там такое? – не выдержала я.

– Странно. Твоя соседка запостила фотку со мной у тебя на крыльце, и проаны говорят, что я отлично выгляжу, меня это напрягает. Надо поесть.

– Что еще за проаны?

– Проанорексики. – Ему как будто стало стыдно. – У меня анорексия. Тяжело приходится. Хм. Сторонники анорексии это все поощряют. Они как отрава. Если я срываюсь, у меня такое чувство, будто я им потакаю. Слишком большая ответственность. Я в последнее время притормозил с соцсетями.

И все же он как будто ожил, приободрился, как будто разлетевшиеся слухи дали ему второе дыхание.

Тут принесли наш заказ. Курица на удивление оказалась просто восхитительной. Поджарена она была на медленном огне, а подали ее с запеченным в сливках чесноком и пюре из сельдерея. Я целый день не ела, и меня заворожило вкусовое сочетание, терпкое, но мягкое, приятная текстура и легкая копченая нотка, все так и таяло на языке. Я поразмышляла, какая же это трагедия, что такой талантливый шеф прозябает, подогревая в микроволновке рубец, в какой-то сырой глуши. Я подняла глаза.

Коэн даже не притронулся к тарелке. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на это чудное блюдо, словно оно оскорбляло его нежные чувства.

– Поешь, еда тут пальчики оближешь.

– Я не могу это есть, – возразил он тарелке, – я веган.

– Ешь тогда гарнир, – сказала я. – Или закажи себе что-то другое. Что угодно, мне без разницы. Хоть хлеба с маслом поешь. – Я тут же поняла, что сморозила глупость. – Твою мать, сам уже большой мальчик. Как-нибудь найдешь, что поесть в ресторане.

Фин скептически обследовал салат, приподнимая листики на кончике вилки и разглядывая на предмет говяжьего сока, который мог затечь под латук. Он счел салат вполне приемлемым и даже удостоил его легким кивком. После чего отодвинул изысканное блюдо из курицы на другой конец стола, проделав это все невыносимо медленно. Придвинул к себе крохотную тарелочку салата и начал подцеплять на вилку мизерные кусочки, морщась каждый раз, как отправлял их в рот. Смотреть на это было больно.

– Фин, ты что, отключился в машине?

– Это просто падает уровень сахара в крови. Когда я долго не ем, меня начинает немного мутить.

– Отключаешься то есть. А что, если такое случится посреди улицы? Откуда людям знать, как тебе можно помочь?

– Я всегда ношу с собой паспорт, телефон моего лечащего врача и записку о низком уровне сахара.

У него был план на случай обморока и, похоже, ни малейшего представления, насколько это было странно. Я обвела рукой его фигуру.

– То есть для тебя предела погрешности не существует?

Он вытаращился на меня. Я не могла взять в толк: что бы я ни говорила про еду, все не так.

– Ладно, – сказала я. – Съешь хоть это и пудинг, тогда я тебя тут не брошу.

Он положил вилку на стол и уставился на меня.

– Вот чего ты недоговариваешь.

– Чего это?

– Ни слова о моей комплекции, а сама едой шантажируешь. Если у кого-то расстройство пищевого поведения, надо поддерживать…

– Типа, «сынок, если хочешь обратно в машину, доедай и не вякай».

Он оторопел. Я видела по выражению его лица, что про меня ему рассказывали много гадостей, в чем он сомневался, но теперь-то поверил.