— Кончай, слышишь… Не хочет она с тобой.

И пока Биндюжин спьяну соображал, как поступить, Виктор, не ожидая ответа, повернулся к девушке.

— Ну раз так, веди… Куда здесь?

Девушка быстренько проскользнула вперед и по загроможденному поломанной мебелью коридору повела его куда-то в темноту. Биндюжин молча посмотрел вслед и вдруг, резко притянув размалеванную кобету к себе, с неприкрытой злостью сказал:

— Ты не думай… Я не пьяный… Я ему еще покажу…

— Конечно, конечно… — с готовностью согласилась кобета и потянула его туда же, в коридор. — Пошли…

Пока Биндюжин налаживал отношения с кобетой, девушка завела Виктора в маленькую комнатушку и торопливо закрыла дверь. Оказавшись здесь, Виктор сначала огляделся и только потом посмотрел на хозяйку жилья.

— Я Виктор. А тебя как звать?

— Эля…

— Ясно… — он вздохнул и опустился на аккуратно застеленную койку.

Какое-то время в комнате царила тишина, нарушаемая только возней за дверями. Внезапно оттуда долетел стон наигранного экстаза, и Виктор посмот рел на Элю. Только теперь можно было заметить, что он тоже изрядно пьян, однако держит себя в руках. С минуту Виктор молча рассматривал девушку, потом провел по лицу ладонью и негромко, с усмешкой сказал:

— Ну что, Эля… Иди сюда… Сама ж решила.

— Так, так… Я сама… — девушка вздрогнула и непослушными пальцами начала расстегивать пуговички блузки…

Разудалая бимба утихомирилась только под утро. Постепенно стихли выкрики, болтовня, песни, и дом погрузился в сон. Спали где кто, и лишь храп да выкрики офицеров, которым и здесь снилась война, нарушали покой наступившей ночи.

Именно один из таких выкриков заставил Элю проснуться, и она, приподнявшись на постели, огляделась кругом. В ее каморке они были только вдвоем с Виктором, и потому девушке показалось, что, кроме них, в доме никого нет. Офицер утомленно спал, широко раскинувшись на узкой кровати, и Эля, стараясь дать ему побольше места, сначала отодвинулась, а потом и вообще легла боком, опираясь на локоть. И то ли ночь так подействовала на сознание девушки, то ли еще что, но только она, ощущая почему-то щемящую нежность к этому, казалось бы, беззащитному и ставшему таким родным человеку, мягко прикоснувшись ладонью к его лицу начала едва слышно декламировать:

— Мой рыцарь красивый такой, и кубок Грааля священный…

Но, видимо, сон Виктора был слишком чуток, потому что, внезапно раскрыв глаза, он ласково посмотрел на Элю и неожиданно, будто и не спал вовсе, закончил:

— Достал он рукой дерзновенной, мой рыцарь красивый такой.

Нежность точно волной охватила Элю, и она, тесно прижавшись к Виктору, обняла его.

— Откуда ты знаешь этот стих?

— Мама научила…

— И меня мама…

— А твоя мама где? — Виктор тоже повернулся на бок.

— Умерла… Перед самым освобождением.

— А папа?

— Папу ещё в 39-м призвали. Он профессором был, офицером запаса… Их часть просто на марше разбомбили…

— Значит, папа тоже погиб… — В голосе Виктора прозвучало сочувствие. — И ты что, сама теперь?

— Сама…

— Где ж ты живешь?

— Тут…

— А чей это дом?

— Мой…

— Твой?

Виктор сел на кровати, вытащил из кармана галифе папиросы и только после того, как основательно затянулся, спросил:

— А как же ты тут очутилась?

— А это пан Тадек…Ну тот, что все устроил… Он мне немножко помогает.