- Стало быть, тоже занимаетесь коммерцией?

   - О, нет! Я с детства полюбил муз и самоучкой просветил свой разум. Так в автобиографии у меня и значится:

   - И хорошо делал! - буркнул его компаньон.

   Поэт продолжал:

   - Дома я бываю редко, меня не удовлетворяет серость нашей семьи. Я брожу по Москве-матушке, ища настроений, вдохновений и благородного общества.

   - Очевидно, и в "Эльдорадо" вчера вы попали в поисках настроений?

   Поэт не ответил.

   - Давно ли вы знакомы с вашим компаньоном и что вас связывает?

   - Знаком я с ним уже с год. Что связывает? Да нравится он мне своим весельем и отвагой. Я же часто бываю нужен ему. К примеру сказать, часто ему бывает есть нечего, ну и придет к обеду, нам что же? - не жалко, а то и просто перехватить у меня четвертную.

   Его сотоварищ поморщился.

   - Вы обвиняетесь в похищении 300 р. у хозяина шантана. Что вы скажете по этому поводу?

   - Сущая нелепость! При наших капиталах стал бы я мараться?!

   Вот, может быть, они? - и он ткнул пальцем на своего попутчика.

   - Я же был так оглушен всем происшедшим, что ровно ничего не помню. Спросите его. К тому же у него и великосветское красноречие.

   Я исполнил его желание:

   - Кто вы, чем занимаетесь, где живете?

   Тип приосанился, выпятил грудь, покрутил ус и, щелкнув каблуками, ответил:

   - Я Петр Петрович Оплеухин, поручик в запасе и дворянин.

   Живу на Мясницкой в меблированных комнатах Иванова, существую родительской поддержкой и кой-каким собственным заработком.

   - Например?

   - Да знаете ли, генерал, разно бывает: то в картишки выиграешь, то на скачках, а то и просто у приятеля перехватишь. Сами понимаете, у всякого порядочного человека могут быть долги.

   - Что скажете по поводу предъявляемого вам обвинения?

   - Фи, помилуйте, сущий вздор! Я порядочный человек, а не вор. Да, наконец, noblesse oblige, честь мундира... Не стану скрывать от вас, что вчера мы пошумели с пиитом немного, но и только!

   - Расскажите подробно, как было дело.

   - Чрезвычайно просто: сижу я эдак в "Эльдорадо", глотаю мои любимые остендские устрицы, запиваю их шабли, как вижу, - входит в зал сей рифмач и прямо к моему столику, да и плюхается на стул.

   - Что вы врете, Петр Петрович, не я к вам подошел, а вы ко мне прилезли!

   - Ну, это не важно. Факт тот, что мы очутились за одним столиком. Я, он и его фея, местная шансонетка, мамзель Жизель.

   Я пью свое шабли, а он, словно старая... - Тут поручик чуть не сказал скверного слова, но удержался и произнес: - Кокотка, сосет себе сладчайшую марку шампанского. Ну-с, хорошо-с! Выпил я вторую бутылку под устрицы, съел рябчика в сметане, полил его бутылкой мадеры, затем грушу в хересе да с кофе рюмок пять бенедиктину, и дошел я до того психологического момента, хорошо знакомого всем порядочным и пьющим в компании людям, когда начинаешь ощущать в себе эдакий прилив здоровых сил и сам не знаешь хорошенько, чего тебе хочется: не то сдернуть скатерть с сервированного стола, не то треснуть своего соседа виолончелью по голове. А тут, вообразите еще, это суконное рыло, - он ткнул на Кулькова, - принялся обвораживать Жизель своими виршами.

   В сотый раз услышал я и про науки, и штуки, и про то, как тятенька бил ему морду... Ну, знаете, тут я и не выдержал: одной рукой сгреб я скатерть со стола и быстро скрутил из нее здоровенный жгут, другой выхватил виолончель из оркестра и хлоп пиита по черепу! Да так, что пробил он своей репой инструмент, и мне представилась довольно забавная картина: не то глава жертвы Иродиады на блюде, не то человек, окунувшийся до подбородка в воду.