Климов не хотел убивать Шалву, хотя знал, что перед ним враг рода человеческого. Если бы хотел убить — прав Шалва, — сделал бы это в первый же день. Давно переступивший земные законы, он не боялся крови. И не нуждался в самооправдании, хотя давал себе отчет в том, что, по сути, мало отличается от злодеев, убивающих ради наживы или для утоления черной страсти к насилию. Разве не надежда очиститься от скверны погнала его в леса? Но попытка убежать от самого себя бессмысленна. Рожденный и воспитанный воином, Климов был прежде всего слугой рока и чувствовал свое тайное предназначение точно так же, как беременная женщина ощущает в себе нерожденное дитя, царапающее ее нежные ткани игривыми пальчиками. Чувство рока по-особому воздействует на человеческое зрение, избавляет взгляд от множества полутонов.

Пусть волк сам зарежет волка, а пахан пахана. Пусть они переколотят, перебьют друг друга, давясь кровавыми кусками добычи, на глазах у прозревающих людей. Одно зло одолеет другое зло и в роковой схватке утратит силу, и потом, как бывало и прежде, на унавоженном поле проклюнется, мигнет око голубой смеющейся незабудки.

Шалва наконец прыгнул, воспарил, растопыря руки для смертельной хватки, но именно в этот судьбоносный момент его клюнул в затылок раскаленный кусочек свинца.

Гарий Хасимович опустился на колени, пытаясь понять, что произошло.

— Больно, — пожаловался Климову.

— Конечно, больно, — посочувствовал тот. — И тем было больно, кого ты мучил. Теперь твой черед.

— Кажется, подыхаю.

— Счастливого пути.

Шалва повалился на бок, согнул ноги в коленях и тихонько завыл. Другой на его месте давно бы умер, но его душа никак не могла вырваться на волю через отверстие в черепе, проделанное пулей. Ее удерживала страшная воля бандита. Шалва не хотел умирать, не расплатившись с обидчиками. В предсмертном видении целая свора их предстала перед его затуманенными очами, и особенно среди них выделялся наглым видом питерский ублюдок. Гарий Хасимович выл, скулил, крутился на асфальте под ногами у Климова до тех пор, пока не прилетела вторая пуля и не разворотила ему селезенку.

После взрыва Валерик действовал быстро и осмотрительно. Двумя прыжками вернулся к машине, заглянул внутрь.

— Вылезай, братва!

— Босс! — взмолился водитель. — На колесах скорее уйдем.

Валерик не спорил, потянул за руку Шамраева. Две тени метнулись в черноту, под прикрытие стены.

— Давай, — холодно распорядился Валерик. — Сними черта. Аккуратно сними.

— Ага, — татарин занял прямую, стрелковую позицию, прилаживая к плечу карабин с укороченным дулом — любимое оружие. Целился целую вечность, — у него было обостренное чувство ответственности. Осторожно потянул спусковой крючок. Оба увидели, как медленно падал Шалва, будто устраивался поудобнее лечь.

— Не может быть, — удивился снайпер.

— Добей эту сволочь, — поторопил Валерик. Затем по рации отдал команду боевым группам: все, что двигается, уничтожить. С этой секунды и заварилась смертоубийственная каша.

— Угомонился, — самодовольно сообщил Шамраев. — Пришлось пузо пробить. Шибко живучий.

— Второго, второго мочи!

Но второй, — это был Климов, — уже нырнул в салон — и черный «членовоз» начал неуклюже разворачиваться. Матерясь, Шамраев стрелял наугад, рассадил переднее стекло, остальные пули оставляли на бронированном корпусе только вмятины. И поджечь бензобак не удалось: там тоже металлическая заслонка.

— Попал? — спросил Валерик.

— Видимость плохой, — обиженно отозвался татарин.