– Его девушка ему три дня назад написала, что за другого замуж выходит, – за Сибиряка ответил Пушкин, вышедший из-за спины Эдуарда. – А ты чего сам-то молчишь? – толкнул он Сосновского в бок.

– А что говорить-то? Написала и написала. Пусть выходит за кого хочет, – неторопливо заговорил Сосновский.

Он вообще был неторопливым во всем. Неторопливым, но основательным. Может быть, поэтому и слыл лучшим стрелком в подразделении сосновцев, да и, пожалуй, во всей части.

– Так дело не пойдет, Эдик, – покачал головой Калинин. – Или ты прекращаешь свои страдания и по возвращении с задания мы ищем тебе красивую и, что самое главное, верную девушку, или ты остаешься и страдаешь дальше, а мы вместо тебя…

– Нет, я еду, – прервал монолог Атоса Сосновский. – Я же говорю, бог с ней, с Нинкой, пусть выходит за кого хочет.

– Значит, прекращаешь переживать? – уточнил Калинин.

– Да не переживаю я, – ответил Сибиряк. – Просто неприятно…

– Согласен, неприятно, – согласился Атос. – Но мало ли у нас в стране красивых девушек, – подмигнул он.

– Да все нормально, товарищ лейтенант, – уверенно проговорил Сосновский. – Я уже пар выпустил. Так, один конденсат остался, – уже веселее добавил он.

– Ну, смотри, чтобы твой конденсат в лужу не превратился в самый неподходящий для этого момент, – предупредил Калинин.

Родители Романа оба были психологами, и он вырос в среде, где с ним проводилось больше воспитательных бесед, чем со всеми его друзьями и приятелями, вместе взятыми. Тех в основном просто или пороли за разные пацанские выходки, или вообще игнорировали их проказы. Благодаря такому методу воспитания Роман вырос подкованным в вопросах не только дисциплины, но и самодисциплины. Может быть, именно по этой причине Атоса негласно избрали психоаналитиком соболевцев, и именно ему всегда поручали разбор полетов, если у бойцов случались трения между собой или возникали какие-то личные проблемы, мешавшие службе.

– Пушкин, – обратился к Зайцеву лейтенант. – Ну-ка, давай всех сюда. Будем вопросы решать.

Когда через пару минут все пятеро выстроились перед Калининым, тот спросил:

– Колитесь вот тут и сразу. У кого есть причина не ехать на задание?

Все молчали и только недоуменно переглядывались между собой. Обычно им никто таких вопросов не задавал. Они подписали контракт, и никакие причины – ни внешние, ни внутренние – уже не могли повлиять на выполнение ими воинского долга. Но для чего-то же командир задал им столь странный вопрос: кто хочет ехать на задание, а кто не хочет? Только двое из пятерых – Пушкин и Сибиряк – уже бывали за границей и знали, что отбор для таких вот зарубежных поездок всегда жесткий. Поэтому вопрос Калинина больше адресовывался малоопытным бойцам.

Все молчали, не понимая сути вопроса и почему его задают им именно сейчас. Пушкин так и сказал лейтенанту: мол, проясните ситуацию, а то некоторым – непонятно.

– Проясняю. Если кто-то из вас думает, что конвоирование гуманитарной помощи – это просто приятная прогулка по Африке, то он жестоко ошибается. Будет жарко. И не потому, что в Африке высокая температура, а потому, что будете потеть от постоянного напряжения. Все двадцать четыре часа в сутки, – стал объяснять Калинин. – Народ на континенте – воинственный и опыт войны имеет многовековой. Воевать африканцы будут своими традиционными методами, и им по фигу наши дроны и наше современное вооружение. В отличие от нас с вами, они у себя дома. Маскироваться на местности они умеют не хуже, чем самый крутой спецназовец.