|
Он узнает, как пройти через них, и принесет в миры за Вратами заразу некромантии. Да и сам Эпло говорил, что хочет принести знание некромантии в дар своему Повелителю… Однако же, размышлял Альфред, патрин говорил об этом в самом начале нашего пребывания на Абаррахе. С тех самых пор он и не заговаривал об этом. Хотелось бы мне знать, что он теперь об этом думает. Временами мне кажется, что ужас, живущий в моей душе, отражается и в его глазах. А в Чертоге Проклятых именно он был тем молодым человеком, что сидел подле меня! Он видел то же, что и я…»
— Он борется с этим, как и ты, — проговорил принц, нарушая течение мыслей Альфреда. Ошеломленный Альфред хотел было что-то сказать, но тут повозку тряхнуло, да так, что он чуть не откусил себе язык. Слова застряли у него в горле. Однако принц понял его и без слов. — Только один из вас троих открыл свое сердце истине. Джонатан не понимает всего до конца, однако он близок к пониманию, много ближе, чем все вы. — Я хочу… знать… истину! — сумел выговорить Альфред сквозь стиснутые зубы. — Действительно хочешь? — проговорил кадавр, и Альфреду показалось, что на его бескровных губах мелькнула улыбка. — Разве всю твою жизнь ты не пытался отрицать этого? Его обмороки — сперва сознательные, просто попытки сохранить в тайне магическую силу сартана, ставшие теперь неподвластными его воле. Его неуклюжесть — тело не в ладах с душой. Его неспособность — или нежелание — вспомнить заклятие, которое дает ему слишком большую власть, нежеланную власть, власть, которую непременно попытались бы захватить другие. Его извечная позиция наблюдателя, нежелание совершать какие-либо действия, будь то во зло или во благо… — Но что еще мне оставалось делать? — защищаясь, проговорил Альфред. — Если бы менши узнали, что я обладаю силой и могуществом бога, они заставили бы меня воспользоваться этой силой, чтобы изменить их жизнь. — Заставили? Или ввели бы в искушение? — Вы правы, — признал Альфред. — Я знаю, что я слаб. Искушение было бы слишком сильным — оно и было слишком сильным. Я поддался ему — спас жизнь ребенка, Бейна, хотя его смерть предотвратила бы многие трагические события. — Почему вы спасли ребенка? Почему, — глаза призрака вперились в Эпло, — вы спасли человека? Вашего врага? Врага, который поклялся убить вас? Загляните в свое сердце, ищите там ответ — правдивый, истинный ответ. Альфред вздохнул: — Вы будете разочарованы. Мне хотелось бы сказать, что я следовал каким-либо высоким принципам, что мной руководила рыцарская честь, мужество самопожертвования… Но — нет. В случае с Бейном, это была жалость. Жалость к нелюбимому ребенку, который умер бы, так и не изведав счастья — даже на мгновение. А Эпло… Несколько кратких мгновений я провел, если можно так выразиться, в его шкуре. Я понимаю его. — Альфред перевел взгляд на пса. — Мне кажется, я понимаю его лучше, чем сам он понимает себя. — Жалость, милосердие, сострадание. — Боюсь, это все, — сказал Альфред. — Это действительно все, — ответил призрак. Дорога, по которой они ехали, была пустой и заброшенной. Правда, недавно по ней прошло множество людей — вернее сказать, часть войска мертвых на пути к берегам Огненного Моря. Шлемы, щиты, пластины доспехов, кости, а кое-где и скелеты отмечали путь армии. По сторонам дороги виднелись повозки; ехавшие в них люди либо были убиты, либо бежали, заслышав о приближении войска мертвых. Поначалу Альфред решил, что Томас был прав. С тех пор как они вышли из катакомб, на пути им не попадалось ни одного живого. |
