— Я… изучал Врата Смерти, прежде чем войти в них. Раньше, когда вы проходили через Врата, вы всегда теряли сознание, верно?

Эпло не ответил. Он решил дойти до капитанского мостика. Ничего Альфреду в трюме не сделается — по крайней мере пока. «Да будь я проклят, если этот сартан хоть с места тронется!»

Эпло поднялся на ноги… он поднимался и поднимался, становился все выше и выше — казалось, должен был пробить головой деревянное покрытие над головой — и в то же время сжимался, становился все меньше, и меньше, и меньше — уже и муравей мог бы наступить на него, не заметив…

— Врата Смерти. Они существуют — и в то же время не существуют. Они материальны — и в то же время бесплотны. Время здесь идет одновременно вперед и назад. И свет их столь ярок, что я погружаюсь в непроглядную тьму…

Эпло успел удивиться тому, что он говорит, — ведь у него не было голоса. Он закрыл глаза — но, казалось, только шире распахнул их. Его голова, тело его раскалывались как стеклянная статуэтка, рвались надвое, как ткань, и непонятная неумолимая сила тащила его одновременно в две противоположные стороны… Он стиснул руками трескающийся череп, чувствуя, что скользит куда-то вниз в стремительном затягивающем водовороте — и, потеряв равновесие, повалился на палубу. Вдалеке ему послышался чей-то тонкий вскрик, но он не мог слышать этого: он оглох. Он отчетливо и ясно видел все, потому что был совершенно слепым.

Разум Эпло боролся сам с собой, пытаясь совместить несовместимое. Сознание его погружалось в себя в поисках хоть чего-то реального, хотя бы одной точки опоры, в которую можно было бы вцепиться.

И нашло… Альфреда.

А мечущееся в панике сознание Альфреда нашло… Эпло.

Альфред падал вниз и вниз в абсолютной бесплотности пустоты — и внезапно бесконечное это падение оборвалось. Ужас Врат Смерти — места, где не было реальности, — отпустил его: он стоял на твердой земле, а над ним было небо. Ничто не кружилось вокруг него, ничто не менялось подобно узорам в калейдоскопе — он готов был заплакать от облегчения и радости, когда осознал, что его тело на самом деле принадлежит не ему, а ребенку, мальчишке лет восьми-девяти. Тело это было нагим — единственной одеждой мальчишке служила набедренная повязка, само же тело было покрыто завитками и узорами красных и голубых рун.

Подле мальчишки стояли двое взрослых и разговаривали. Альфред знал их, знал, что это его родители, хотя никогда прежде не видел их. Он знал также, что бежал — бежал отчаянно, бежал, спасая свою жизнь, а теперь готов был свалиться от усталости, тело его гудело, кожу жгло, и он скорее умер бы, чем сделал хотя бы еще один шаг. Он был напуган, напуган до смерти — и казалось ему, что в страхе он прожил почти всю свою коротенькую жизнь: страх был первым и главным, что ему было дано познать в мире.

— Бесполезно, — задыхаясь, проговорил мужчина — его отец. — Они настигают нас.

— Мы должны остановиться и дать им бой, — настаивала женщина — его мать.

— Драться, пока у нас есть на это силы.

Альфред, хоть и был еще ребенком, знал, что битва эта будет безнадежной. Что бы ни гналось за ними, это нечто было сильнее и быстрее. Он слышал позади ужасающие звуки — громадные тела с треском ломились сквозь густой подлесок. Вопль застыл в его горле, но он загнал его внутрь, зная, что если он позволит страху вырваться на волю, это только ухудшит ситуацию. Он сунул руку за набедренную повязку, вытащил острый кинжал, покрытый коркой запекшейся крови. Очевидно, думал Альфред, глядя на клинок, я уже убивал прежде.

— А мальчик? — спросила мужчину мать Альфреда. То, что гналось за ними, приближалось неумолимо, неотвратимо и — слишком быстро.