– Нет, они от меня прячутся. Пока не разобрали, враг я им или друг. Но мне важна не их дружба. Дело они знают хорошо.

– Хорошо-то… – Лют снова посмотрел на выложенные в ряд мечи. – Да у каждого своя душа…

– Это судьба. Доверься своей удаче.

Лют оглядел завязанные чехлы – все одинаковые. Осторожно ощупал три-четыре, проверяя длину клинка и ширину рукояти. Окажется узкой под ладонь – придется переделывать… В Киеве Ингваровы гриди ему рассказали: из Свинческа привезли «корляг» погибшего Сверкера – клинок от франков, а набор делали на месте, потому что рукоять оказалась мала. И златокузнец из тамошних русов взял для яблока и перекрестья узоры с золоченых женских застежек, принадлежавших старой королеве Рагноре, матери Сверкера. Сверкер называл его Поцелуй Валькирии…

Лезет же в голову… Он увидит свой меч и после этого придумает ему имя… Как ребенку… «Но ведь дитя себе тоже нельзя выбрать! – вдруг осенило Люта. – Ни один отец не может заказать себе сына именно такого, как хочется. Какого рожаницы пошлют, того и расти…»

Лют провел рукой над выложенными в ряд мечами и выбрал один.

– Вот этот…

– Бери и второй, – подсказал Альв. – Они, должно быть, братья, коли рядом лежат.

Лют кивнул. Мистина двинул бровью: два выбранных «корляга» забрал его оружничий, остальные снова убрали в ларь.

– Посмотришь?

– Завтра. – Лют даже не чувствовал нетерпения, ему нужно было отдохнуть от волнения выбора. – Так что! – Он шагнул к Мистине. – Как ты выкрутился?

Но тот откинулся к стене и закрыл глаза. Прижал ладони к лицу и потер.

– Не могу! – глухо сказал из-под ладоней. – Не знаю, как боги не убили меня на месте за то, что я сделал! Может, я и расскажу тебе, – он опустил руки и взглянул на брата. Морщины на лбу, складки от крыльев носа к углам рта углубились, будто за этот день он прожил несколько лет. – Но уж точно не сейчас!

* * *

– …Я скажу тебе всю правду об этих горностаях. Но прежде, – Мистина придвинулся к Етону, пристально и требовательно глядя в глаза старика; под напором его взгляда недоверчивость в Етоновых глазах сменилась растерянностью, – но прежде поклянись, что от тебя об этом не узнает ни одно живое существо… живое или мертвое! Возьми свой старый меч, – он кивнул на стену, – и поклянись! Без этого я не скажу ни слова!

Изумленный Етон сделал слабое движение; Мистина живо встал, потянулся и снял со стены один из трех висевших там мечей в ножнах. Очень длинных и тяжелых – длиннее обычных. Каковы же были те руки, для которых ковали эти мечи лет пятьдесят назад! А теперь кожа на ножнах потемнела, серебро оковки почернело… давно их не касалась сильная хозяйская рука. И дорога этим мечам лишь в темную могилу. Но и смерть старика не освободит их: Етон ведь уже не погибнет в бою и не попадет в Валгаллу…

Мистина положил меч на колени Етону; тот взялся за рукоять чуть дрожащей рукой. И ему пришли те же мысли, но принесли не отстраненное сожаление, а горечь.

– Говорят, люди родятся вновь, – пробормотал он. – Как ты думаешь – правда?

– В сагах есть, что иным удавалось. Но я пока не видел.

– Не завидуй долгой жизни. А то пожалеешь, что не успел умереть на поле боя, пока еще мог выйти туда… не только чтобы умереть!

Мистина дернул углом рта. Он уже столько раз в своей жизни бывал на грани смерти, что если и думал, как же именно в конце концов умрет, то без сердечного трепета.