Мистина глубоко втянул воздух, на миг прикрыл глаза. «Прости меня, мама!» – для себя самого неожиданно обратился он к духу давно умершей матери, которую совсем не помнил.

И посмотрел на Етона:

– Ты меня ошеломил… Я не сразу с мыслями собрался. Но если уж ты желаешь от меня такого дела, к тому же с клятвой… мне придется рассказать тебе всю правду про этих горностаев!

* * *

Беседа затягивалась. Народ собирался в гриднице и во дворе; телохранители Мистины протолкались почти к двери спального чулана, отроки Етона косились на них, но не трогали – приказа гнать не было. Никто не знал, чего ждать. Ползали безумные слухи – будто киевского воеводу поймали на краже рухляди у каких-то гостей, но в это не верил никто. Зачем красть какую-то рухлядь тому, кто, по всеобщему убеждению, унаследовал за отцом право сбора деревской дани?

Но вот открылась дверь княжьего спального чулана. Мистина вышел, небрежным знаком велел отрокам забрать мешки и направился во двор, к своему коню. Из-за пазухи кафтана у него торчал белоснежный пушистый мех. Пять мешков снова погрузили в седельные сумки, и киевский воевода с телохранителями и десятскими поехал куда собирался – к баварам.

«Голова сарацина» пережарилась и уже остыла, жареная птица подсохла, налитое в кувшины пиво подвыдохлось. Но это уже не заботило баварских гостей, ожидающих для себя бед куда хуже пропавшего ужина. Однако явился к ним Мистина – а не Етоновы отроки – и извинился за опоздание, улыбаясь.

– Наша сделка состоится, – негромко сказал он Ландо, понимая, что только об этом бавары и думают. – Никто вас не тронет. Но это по-прежнему тайна. Ради целости ваших голов и имущества вы не должны говорить об этом деле ни с одним человеком на свете.

– А наш товар…

– Показывайте, – кивнул Мистина. – Мне самому не терпится увидеть, ради чего я, жма, терял людей на грязной дороге, лазил по болотам, обыскивал трупы и… да простят меня боги за то, что еще я сделал!

Уже в темноте Мистина вернулся в гостевой дом. За ним отроки внесли длинный, из крепкого дуба сколоченный, окованный железными полосами ларь.

Лют молча встал навстречу брату. Он извелся за этот бесконечный день, когда не знал, что делается с Мистиной, но даже не мог быть рядом с ним. Сейчас уже не было сил на вопросы.

– Давай, Альв, – Мистина кинул сотскому ключ.

Ларь отперли. Развернули кабаньи шкуры. На стол выложили в ряд некие предметы в кожаных чехлах, в два локтя длиной и в мужскую ладонь шириной. Каждый чехол был завязан и запечатан.

– Их десять, – сказал Мистина. – Я отдал баварам пять полных сорочков, хотя один, в разрезанном мешке, им и пришлось пересчитать. Но счет сошелся, и я получил плату полностью. Два из них наши. Один – твой. Но печати нарушать нельзя, поэтому выбирай как есть.

У Люта забилось сердце. Наверное, сиди перед ним десять невест с закрытыми лицами, он бы волновался меньше. Выбрать себе меч – быть может, выбрать судьбу, жизнь и смерть. Вслепую?

– Они хороши, я верю, – подбодрил его Мистина. – На месте их смотрели Рыскун и Требиня, им какую ни есть дрянь не всучишь.

– Ты их видел? – Лют вскинул глаза. – Рыскуна и Требиню?

– Нет, они от меня прячутся.