– Дайте! – Етон протянул руку в сторону древлян.

Красила подошел – будто к двум волкам, что могут вот-вот броситься, – сунул руку за пазуху и извлек две небольшие пушистые шкурки.

Белые, как сметана. Как сливки. Они почти сияли…

У Мистины что-то дрогнуло в лице. Вот они! Те самые две, которых не хватало! Ради которых его отроки понапрасну обшарили семь десятков трупов. И теперь он уже по-новому взглянул в лицо Красиле – пристально и с досадой.

– Ах вот они где… – проговорил он вслух. – И кто из вас, подверженцев, вскрыл мешок с печатью чужого конунга – ты, человече? Или сам Володислав?

Мистина знал, что Володислав, сидящий в Искоростене, не успел бы приложить руку к мешку с Моравской дороги. Ведь чтобы доставить сюда, шкурки должны были увезти почти сразу после налета…

А что, если Володислав сам возглавлял ту дружину на дороге? Мелькнула безумная, сладкая и горькая в своей несбыточности надежда – чтобы Володислав был среди тех семидесяти трупов… Тогда грядущая война уже, считай, закончена… Оружники знали молодого деревского князя в лицо, но никто не пытался найти его среди тех залитых кровью мертвецов. Искали шкурки за пазухами, в лица была охота всматриваться, так что могли бы пропустить…

– Кто вскрыл – не моя печаль, – ответил ему Етон. – А то мне печаль, что ты… Забыл ты мой хлеб-соль! – с гневом и досадой он стукнул кулаком по подлокотнику. – Я тебя как друга принимал! А ты с князем твоим… обмануть меня… Дары? Гостинцы? Как же! Хлебало у тех баваров маловато – такие гостинцы кушать! Я знаю, что ты взамен хотел взять! Знаю! Мимо мыта товары возишь! А пел мне здесь – княгиня на рать собирается, подмоги просит! Так я и поверил тебе – чтобы ты да с поля ратного ушел за мной, старым пнем! Знал я, что вы лукавы, кияне, да все же мнил, за вами совести водится хоть немного! А взабыль и того нет! Вот сейчас велю вас всех в поруб, товар себе заберу – и этот, и тот. Пусть твоя княгиня мне поклонится, коли ты ей нужен!

– Тише, Етоне, – негромким и почти ласковым голосом ответил на это Мистина, глядя на него с легкой тревогой, которая относилась к самому же Етону. – Не горячись так. Посла в поруб – остынешь и сам пожалеешь. Мы же не на торгу, чтобы в драку лезть. Тебе не по летам… и мне не по званию. Давай поговорим, как люди разумные.

Етон перевел дух, сделал знак – отрок понес ему кубок. Мистина глянул – тот самый кубок, из которого Етон пил на пирах и который он, Мистина, подарил плеснецкому князю семь лет назад. Из своей греческой добычи.

– Ступай за мной, – отпив из кубка и немного отдышавшись, Етон при помощи двоих отроков встал с престола и слез со ступенек. – И это возьмите, – он кивнул слугам на ближайший мешок. Тот самый, где вдоль шва шел крепко зашитый, хорошо видный длинный разрез.

Они пришли в спальный чулан: Етон проводил здесь ночи, в старческой бессоннице ворочаясь на пуховых перинах широкой лежанки, очень старой, со звериными головами на столбах, а его отроки – на медвежинах на полу, всегда готовые к услугам. Сесть здесь можно было только на какой-нибудь из больших, окованных бронзой и медью ларей, в которых Етон хранил свои сокровища. Мечи, секиры, огромная кольчуга на стене – как железный ковер, – копья в изголовье давно уже не покидали своих мест, рукояти оружия остыли, забыли ладонь хозяина… Окинув чулан беглым взглядом, Мистина вдруг вспомнил, как его позвали для столь же непростого разговора к лежанке королевы Сванхейд… давно, лет двенадцать назад. Помотал головой, подавляя непонятную для Етона улыбку. Нет. Лучше в поруб…

– Чего веселишься? – Етон бросил две шкурки на мешок, уселся на лежанку и взмахом руки отослал отроков.