Мистина приказал что-то отроку; тот сошел с коня, исчез в кузне, сразу же вернулся, неся в кулаке что-то маленькое. Воевода взял у него вещичку и поднес Эльге.

Она взглянула и удивленно подняла брови. На ладони Мистины лежал наконечник стрелы – это она догадалась, – но очень странный. Обычного вида были втулка и острие, но часть между ними представляла собой два железных стержня с промежутком между ними, перекрученных навроде свитня.

– Что это? – Эльга подняла глаза на Мистину.

– «Огненные птицы». Зажигательные стрелы. Берется трут и обматывается паклей. Помещается вот сюда, внутрь, как бы в гнездышко. Пакля поджигается. Потом надо немного обождать, чтобы занялся трут. И можно стрелять. Если просто намотать паклю на обычный наконечник и поджечь, то в полете ветром огонь собъет. Поэтому из попыток что-то поджечь простыми стрелами ничего не выходит. А так пакля сохранит тлеющий трут, и когда стрела воткнется в солому крыши, он разгорится, снова подожжет паклю и все, что вокруг.

– Ох, как хитро! – У Эльги заблестели глаза. – Так, значит, когда рассказывают, как Хаддинг, осаждая Хандвана в неприступном городе, велел привязать птицам под крылья ветошь и поджечь…

– На самом деле было вот это! – Мистина качнул в руке зажигательный наконечник. – Птица с горящими лапами в гнездо не полетит. А вот такая птица, железная, еще как полетит!

Эльга сняла рукавицу и взяла у него огненосный наконечник. При этом она коснулась пальцами ладони Мистины и чуть-чуть задержала так. Подняла глаза к его лицу – взгляд его изменился, будто раскрылся ей навстречу. Он понял: это не просто так, это его награда. Пока лишь воспоминание о том, что когда-то между ними было, но если она готова вспомнить, значит, былое может и вернуться.

– А насаженные есть? – деловито спросила Соколина. – Дайте мне лук, я хочу попробовать!

* * *

Долго собиралась гроза над землей Деревской, а разразилась быстро.

Никто не прислал в Здоровичи тревожной вести. Дорога на Искоростень пролегала от них за несколько поприщ, и беженцы, стремясь быстрее уйти от наступающей беды, сюда не заворачивали. Свои два ловца ходили в лес проверять звериные петли, а вернулись бегом и без добычи: русь идет, уже в Старице! Глядели на небо – серые облака, никакого дыма. Не верилось, что это, давно ожидаемое, и взабыль пришло, в двух поприщах, уже здесь.

– Бегом все в лес! – Ладовек носился по веси, размахивая руками, будто не людей, а кур пугал. – На Вертунову заимку пока держите, там видно будет! Живее, живее!

Женки с перепугу хватали то одно, то другое. Пытались одеть вопящих детей, кто ловил кур и совал в мешок, кто тянул корову за веревку на рогах…

– Бросай корову! – надрывался Рагоза, пытаясь вытащить из ворот волокушу. – Жита давай в мешок!

– Как без коровы, да как же я свою кормилицу брошу этим сквозьземельникам!

– На все касти корову, детей бы унести!

Казалось, все что-то делают – торопясь, напрягая все силы. Собирали теплые вещи, припасы. Вертунова заимка – это старая тесная изба и клеть, стоящие пустыми с тех пор, как лет пять назад умер Вертун, старый волхв. Там только дети поместятся, а остальным как? Жить на снегу? И как долго?

Без отца, без брата Ветляна и мать возились дольше – тяжко без мужских рук в доме. Невестка, Градовница, раза три прибегала к ним от стрыя Ладовека, но и у них там тоже были не готовы.

А потом… все как рассказывал тот парень, Берест из Малина… Коняев сын, за которого отец-покойник успел Ветляну просватать, да не успел отдать.