Но она знала, что вся любовь Вульфа отдана Фриде, его жене. Воспоминание о ней не покидало его никогда, он часто говорил о том дне, когда вновь соединится с ней. Селена не могла себе представить, чтобы у него появилась потребность в другой женщине. Поэтому и таила она от него свои чувства и желания.

Вульф встал, чтобы разжечь огонь. Ночной ветер, несмотря на теплое время года, был еще холодным. Он с грустью думал о том, что в его родных краях сейчас празднуют весну.

Время на чужбине казалось ему бесконечным. Он был пленником в стране, в которой никогда не слышали о его богах Одине, Торе и Вальдуре. Они ничего не знали ни о великанах Иггдрасиле и Ангрбоде, ни о волке Фенрисе, который сидел на цепи в преисподней. Они также не знали, что облака на небе — это волосы убитого великана Имира, а звезды — золотые слезы Фригг.

Вульф страшно тосковал по родине. Ему не хватало деревьев и снега, охоты на кабана, людей своей общины. И надежной, мудрой любви Фриды.

Всякий раз, когда отчаяние, казалось, уже было невыносимым, он строил из камней маленький алтарь и молился Одину. И в молитве вновь оживали воспоминания о жестоком вторжении римлян на его родину. Он вызывал в памяти лицо Гая Ватиния и вновь переживал ужас той последней ночи: пылающий огонь, пронзительные крики и холодное равнодушие на лице римского генерала. И тогда вновь закипевшая злоба придавала ему новые силы и решительность. Месть Гаю Ватинию! Потом на какое-то время он успокаивался и принимал как судьбу свои скитания, и что он снова и снова был вынужден раскалять свою душу на наковальне Одина, дабы она всегда была готова к отмщению. Но вечером его снова охватывало желание, его снова тянуло к Селене. Обычно они сидели вместе у костра, и он наблюдал, как пляшет огонь в ее глазах, или лежал на своей циновке и прислушивался к ее ровному дыханию. Ему все время страстно хотелось сократить расстояние, разделявшее их, сжать Селену в объятиях и любить ее.

Ему казалось, будто он провел с Селеной всю жизнь. Как это было бы чудесно когда-нибудь дать выход своим чувствам! Это было не то глубокое чувство, которое он испытывал к Фриде, а нежная привязанность, которая каждый раз давала о себе знать, когда Селена улыбалась или прикасалась к нему. Но Вульф знал о том враче-греке в Антиохии, с которым Селену связала судьба, и о том, что она принадлежала ему душой и телом. Вульф боялся оскорбить или разочаровать ее, если приблизится к ней.

Селена снова надела чадру, которая скрывала ее красивое лицо и делала из нее безымянную жительницу пустыни. Арабы звали ее Уммой. Вульф знал, что она была счастлива, когда он называл ее Селеной.

— Я пойду к Фатме, — сказала она, — и расскажу ей о нашем плане отправиться утром в дорогу.

Когда Селена ушла, Вульф снова предался своим размышлениям. Завтра они отправятся на один из кораблей, идущих в Армению, а когда прибудут в ту далекую страну, он без труда доберется оттуда до своих родных мест. Он вернется к Фриде и сыну Эйнару, который за это время уже превратился в мужчину. И он прольет своим мечом кровь Гая Ватиния.

Когда Селена вернулась в шатер, они решили встать на рассвете и, попрощавшись с Фатмой и всем ее родом, отправиться в путь в сторону Вавилона.

Селена погасила лампу, свисавшую с потолка, и юркнула, не раздеваясь, под одеяло. Они лежали на циновках, разделенных всего лишь узкой полоской. Достаточно было протянуть руки, чтобы прикоснуться друг к другу. Но они этого не делали, потому что каждый из них думал, что другому это не понравится. Они лежали в темноте и оба думали о том далеком дне, когда они будут в Армении, когда их пути, наконец, разойдутся.

30

Они были все время настороже и ни на шаг не отходили друг от друга, когда старались затеряться в толпе, которая двигалась через огромные ворота Иштар с их голубыми изразцами, сверкавшими на утреннем солнце.