Рюмшин рассмеялся.

— Ты, Саша, как всегда в своем репертуаре. Ну знаешь, что? Я уже начинаю привыкать к такому твоему… Хм-хм… вопиюще неуважительному тону.

— Говорите прямо и по делу. И «вопиюще неуважительного тона» от меня не услышите. Но думается мне, по делу сказать вы ничего не можете. Потому, уж извините. Чем богаты.

Рюмшин помрачнел. Внимательно заглянул мне в глаза. Несколько мгновений мы не отводили друг от друга взглядов. Наконец, особист снова изменился в лице: он разулыбался, сделал притворно добродушные глаза.

— А ты — кремень. В очередной раз убедился я, что кремень, — сдался Рюмшин. — Да ты не боись, Сашка! Шутка это была! Шутка и все! Понимаешь ли, очень меня впечатлила твоя выдержка тогда, у Волчьего камня. Ну, во всей этой истории с гранатами. Вот я и решил тебя разыграть. Посмотреть, как ты себя поведешь, если попробовать тебя совсем легонько прижать.

Ответом особисту была моя ухмылка. Я понимал, что Рюмшин бесстыдно врет. Я был уверен, что капитан особого отдела действительно пытался взять меня «на понт», но быстро понял, что сделать этого у него не выйдет. Не на того напал этот Рюмшин.

Ну, и осознав, что ничего у него не вышло, капитан решил «съехать» в своей шутливой манере. Съехать, между прочим, крайне неумело.

Хотя судя по его самодовольному взгляду, сам Рюмшин считал, что выступил прямо-таки мастерски. Ну, пусть считает. Как говорится, «чем бы дитя ни тешилось».

— В таком случае я свободен, товарищ капитан?

— Свободен, — расплылся в улыбке Рюмшин. — Иди, боец. У тебя там борщ стынет.

Однако с возвращением в столовую я повременил. Все потому, что увидел, как по коридору на выход идет Шарипов.

— Здравия желаю, Саша, — выходя на сходни, сказал он так, будто последнего нашего с ним разговора и не существовало вовсе.

— Здравия желаю, — поддержал я его тон, — уезжаете, Хаким Булатович?

— Уезжаем.

Шарипов смерил нас с Рюмшиным взглядом. Спросил задумчиво:

— Что такое, товарищ капитан? О чем это вы с сержантом Селиховым тут беседы ведете?

Рюмшин было раскрыл рот, но я его опередил:

— Товарищ капитан старался меня в чем-то уличить.

Рюмшин тут же потемнел лицом. Шарипов тоже нахмурился. Строго глянул на своего товарища по особому отделу.

— В каком это смысле «уличить»?

— Говорит, танкист Симонов на меня, у вас там, в особом отделе, кляузу какую-то написал. Тайны мои какие-то выдал, мол, стрелял в меня, видать потому, что я изменник Родины. Вот товарищ капитан и отвел меня на разговор, чтобы, так сказать, убедиться, правда ли у меня «хобби» такое: Родину предавать, или это все враки сорвавшегося танкиста.

Рюмшин аж покраснел от ярости. Тем не менее ничего не сказал. Только зло искривил губы.

Шарипов наградил его осуждающим взглядом и тоже промолчал.

— Товарищ капитан так шутит, — после недолгого молчания проговорил Шарипов кисловато. — Ты, Саша, на его шутки внимания не обращай. Я и сам… — Он зло зыркнул на буквально пышущего яростью Рюмшина, — … и сам до сих пор никак не могу привыкнуть к этому незатейливому солдатскому юморку товарища Рюмшина. Ведь прав я, товарищ капитан?

— Прав, — процедил Рюмшин злобно.

— Ах, юмор это такой? — Иронически улыбнулся я, — ну раз юмор, выходит, и переживать мне не о чем, ведь так?

— Так, Саша, — выдохнул Шарипов.

— Ну и хорошо, — я хмыкнул, — а-то я уже распереживался. Думал, кусок в глотку лезть не будет от таких моих переживаний. Ну, раз все это просто шутка, тогда я пойду. Дообедаю. Бывайте, товарищи капитаны.