— И что ты ответил?

— Конечно, что не видел.

— Это хорошо, — улыбнулся Фарух, глядя на синее небо, — я еще не был дома и не видел матери. Видать, она вся извелась уже.

Парень снова хохотнул, и они замолчали. Пошли дальше.

У Ясира на языке крутился вопрос, который он, сам не зная почему, все не решался задать другу. Фарух же, ожидал этого вопроса, но сам не зная почему, не решался признаться первым.

— Ну, ты ходил к ним? Эти три дня ты был в горах? — Спросил, наконец, Ясир.

Фарух улыбнулся, дождавшись, наконец, заветного вопроса.

— Был, — с улыбкой сказал он. — И скоро они возьмут меня к себе.

Потом Фарух погрустнел. Вздохнул.

— Совсем скоро я ухожу из кишлака, Ясир. Я заберу отцовскую винтовку и уйду в горы, воевать с шурави.

Ясир молчал. Горько ему было прощаться с другом. Однако в то же самое время, он испытывал гордость за него. За то, что ему хватило духу уйти на войну.

— Пойдем со мной? — Вдруг спросил Фарух изменившимся, хрипловатым голосом.

— Я не могу, — торопливо проговорил Ясир, — отец один не справится с хозяйством. Летом много работы.

Под осуждающим взглядом Фаруха Ясиру вдруг стало стыдно за свои слова.

— Отец не справится один, Фарух. Я не хочу, чтобы этой зимой Тахмира голодала…

— Если шурави не остановить, Тахмира может не дожить до зимы. — Фарух вздохнул. — Ну что ж. Видит Бог, я не стану принуждать тебя к такому шагу. Попрошу лишь молчать. Все же, не каждый может быть воином. Я вот могу. И стану им.

Лицо Фаруха просияло.

— Вот увидишь, через год, когда мы победим Шурави, а я отомщу за смерть брата, я вернусь домой уважаемым и богатым воином. Я привезу много добычи, и мать больше никогда в жизни не будет нищенствовать. Вот увидишь, Ясир.

— Это я-то не могу быть воином? — Пропустив слова Фаруха мимо ушей, мрачно спросил Ясир.

— Ну-у-у-у… Хитровато глянул на него Фарух, — ты же не решился отправиться со мной к Камран-Хану и его людям. А ведь я звал тебя.

— Отцу нужна была помощь с коровой. У нее стало гноиться копыто, — неубедительно попытался оправдаться Фарух, — мы с дядей Гулямом ездили в город, за фельдшером.

— Об этом я и говорю, Ясир, — пожал плечами Фарух, — корова для тебя важнее освобождения нашей земли от захватчиков.

Ясир не нашелся что ответить. Некоторое время они шли в молчании.

До вершины холма оставалось не так много, и Ясир вдруг заметил черный столб дыма, появившийся над холмом. Где-то в долине что-то горело. Рановато для летних пожаров сухого, после зимы, бурьяна.

— Когда ты уходишь? — Спросил вдруг Ясир.

— А что? — Фарух изобразил удивление.

— Просто скажи, когда ты уходишь.

— Через два дня. А что? Все же решишься пойти со мной?

Ясир поджал губы. Отвел взгляд.

— Мне тоже не нравится, что нашу землю топчут чужаки. Четыре дня назад я видел колонну шурави. Там были грузовики, а еще БТРы с множеством солдат на них. У меня сердце разрывалось, когда я думал о том, что они едут убивать простых людей.

Фарух хмыкнул. Ничего не ответил.

Когда они взобрались на холм, Ясир достал из-за пояса колышек. Камнем вбил его в землю и привязал корову.

Встал на вершине, откуда открывался вид на серебряную ленту Пянджа и дальше, на землю шурави, откуда лезли к ним проклятые Аллахом враги.

Восточный ветер, приятно обдувая разгоряченную солнцем кожу, принес с собой запах гари.

Ясир обернулся. От разговора с Фарухом он так распереживался, что почти забыл о пожаре. Но теперь увидел, как вдали что-то горит.

— Там пожар? — Спросил он, — горит что-то.