Тогда Ясир отправился на холм, где его отец пас скот.

Когда он пришел, корова и теленок были на месте. Они спокойно шагали по невысокой траве, щипали ее. Мирно пережевывали.

Да только отца нигде не было.

Ясир стал его звать. Звал долго, но никто не откликался. Когда парень уже собирался бежать в кишлак, чтобы сообщить о пропаже отца и скликать соседей на поиски, отец нашелся.

— Папа!

Тело лежало немного дальше, со стороны Пянджа и ниже по склону.

— Отец!

Ясир упал перед лежавшим ничком отцом. С ужасом увидел большое кровавое пятно у него на спине. Когда снова позвал отца и перевернул его на спину, его взгляду открылась ужасающая картина: в груди у отца зияла огромная дыра. Руабаху чуть не до пояса залила кровь.

На лице отца застыло удивление. Его пустые, распахнутые глаза смотрели в небо, но ничего не видели.

— Отец! — Ясир с трудом усадил его обмякшее тело, прижался, обнял.

А потом заплакал. Когда парень, наконец, разлепил опухшие от слез глаза, перед ним предстала серебряная лента Пянджа, которую можно было рассмотреть во всей красе с вершины этого холма. А за ней лежал Советский Союз — земля врагов.

— Будьте вы прокляты… — прошипел Ясир. — Будьте вы все прокляты… Сегодня я пойду в горы, чтобы убивать вас… Чтобы резать вам головы…

* * *

— И его тоже? — Спросил Абу у Нафтали, когда командир «Чохатлора» оторвал взгляд единственного уцелевшего глаза от окуляра прицела снайперской винтовки СВД.

— Кого? Парня? — Хмыкнул Нафтали.

— Да. Он нашел труп.

— Н-е-е-т, — протянул Нафтали, поднимаясь со стрелковой позиции за большим камнем, которую они наспех оборудовали почти на вершине приземистой скалы, — патронов на него жалко. Да и зрение я проверил.

Он зыркнул на Абу единственным глазом.

— Не подводит. Стрелять все еще могу так же метко, как и раньше.

* * *

— Саша… Поднимайся. Поднимайся, говорю.

Кто-то растолкал меня в плечо. Я раскрыл сонные глаза и увидев в темноте силуэт человека, склонившегося надо мной. Человека в фуражке.

Несколько мгновений мне понадобилось для того, чтобы сфокусировать зрение. Только тогда оно привыкло к темени, и я понял, что будет меня прапорщик Черепанов.

— Что такое? — Хриплым ото сна голосом спросил я, — который час?

— Два ночи.

— Мой наряд только в шесть. Рановато поднимаете, товарищ прапорщик.

Я сел на кровати, увидев, что остальные шестеро пограничников и танкистов все еще спят в нашей небольшой спаленке.

— Что случилось?

Уже выпрямившийся от меня Черепанов одернул китель. Выглядел он так, будто и не ложился вовсе.

— Тебя Таран к себе вызывает, — проговорил он. — Одевайся.

В общем коридоре нас со старшиной встретил сонный Нарыв. Он стоял, подперев спиной стену, и зевал, даже не стараясь прикрыть рта.

— Славу, значит, тоже вызывают, — не спросил, а констатировал я.

— Так точно, — пробурчал тихо Черепанов, — вызывают.

Вместе мы направились к лестнице, спустились на первый этаж и пошли к канцелярии. Дверь ее была закрыта, но снизу, в проеме, виднелся тусклый свет.

— Он не сказал, в чем дело-то? — Сонно спросил Нарыв потягиваясь.

— Нет. Не сказал, — Черепанов оглянулся, бросил Нарыву свой раздраженный взгляд.

С момента прибытия на Шамабад «Каскада» прошло четыре дня. После наших занятных «товарищеских поединков», мы почти не контактировали со спецназовцами.

Почти всю вторую ночь на Шамабаде, Каскадовцы провели в канцелярии вместе с Тараном.