|
Вот, к примеру, у меня три года подряд ребра болели и в спину отдавало. Я по врачам ходил, никто не помог. Мне и позвоночник ломали и язву лечили — все без толку, только время и деньги тратил. А болит так, что спать не могу. Я в прошлом году сюда приехал, пошел к тетке Дуне. Как только вошел, она меня спрашивает: «Где болит? Вот тут?» И прямо туда показала, где больше всего болело. И ведь я ей еще не успел ничего сказать-то. Потом она меня на стул посадила и ушла в комнатку, в ту, что у нее за занавеской. Выходит с чашкой, а в чашке какая-то дрянь, сеном пахнет. Выпей, говорит, и поспи здесь. Я выпил, она меня к себе на кровать положила, и я сразу заснул. Как будто провалился куда-то. Проснулся ровно через час, и боли как не бывало. До сих пор ничего не чувствую.
Пал Палыч замолчал, а я понял, что после этого рассказа мне уж и вовсе крыть нечем. Так что я тоже молчал под торжествующими взглядами Максимыча и Вовки, который с нами, конечно, сидел за столом. И он радовался больше всех: наконец– то Фома неверующий из Москвы был посрамлен прилюдно. Я налил себе чаю и пробормотал только: — Ну, может быть, может быть. Сказал я это лишь для того, чтобы прекратить бессмысленную беседу. Конечно, ни один из этих рассказов не мог меня убедить, что баба Дуня ведьма. За окном между тем стемнело. — Ладно, — сказал Пал Палыч, поднимаясь из-за стола, — давай-ка, Максимыч, я тебя провожу. А то ты еще дороги не найдешь. — Я то, Павлик? — усмехнулся старик. — Да все здесь хожено-перехожено. Вся жись моя здесь прошла в Ворожееве. При мне впервые назвали Пал Палыча Павликом, и это меня удивило. Но скоро я сообразил, что Петр Максимыч намного старше Светкиного дяди и знавал его наверняка еще мальчишкой. Таким он для него и остался, этот совершенно уже седой полковник. Однако Максимыч не проявлял никакого желания трогаться с места. В бутылке еще оставалось. — А бутылку с собой возьми, — смекнул суть дела Пал Палыч. — Это тебе на завтра. — И он ласково похлопал старика по спине. Гость наш тут же со всем согласился. Он попрощался с нами, накинул на плечи старый тулуп и, сунув бутылку в пространный карман этой удобной одежки, направился к двери. Пал Палыч пошел провожать Максимыча до дома. Мы опять остались втроем: я, Светка и Вовка. — Что, понял теперь, нафик, — не утерпел Вовка, — что баба Дуня колдунья? И это еще не все, нафик. У нас тут и колдуньи, и привидения, и оборотни бывают. — Оборотни-то откуда? — смиренно спросил я. — Ну, ты ж сам сегодня видел, как баба Дуня козой оборотилась. Ты что, не понял, нафик? Раз! Вовка клюнул носом в стол после Светкиной затрещины. — Сам ты козел! — сказала моя подруга, и я был ей ужасно благодарен за солидарность. — Баба Дуня колдует, — продолжила Светка, — но козой она обращаться не будет. Теперь я огорчился. Значит, Светка только за козу обиделась, а то, что бабушку ведьмой называют, ее не смущает? Все тут чокнутые какие-то в Ворожееве! И у Светки крыша поехала. — Чо дерешься? — ворчал Куличик. — Как дам! — и он сделал невыразительный жест остреньким локотком, который мог насмешить кого угодно. — Баба Дуня — ведьма. И она в кого хошь превратиться может. И эти, которые рядом с ней живут, тоже оборотни» В таком месте нормальные люди жить не будут. Почему их никто дома не видел? Ты ведь сам говорил, — обратился ко мне Вовка, — что никого в церкви не нашел, хотя они туда залезли. Может, там собаки были? Или коты? — Да никого там не было, — усмехнулся я. — Две галки только вылетели, когда я в окно лез. |
