Опять ускорив шаг, я забрал немного в сторону. Голоса доносились до меня все глуше и в конце концов стихли. Я;шагал в полной тишине. Зверья не было видно. Про себя я то посылал ему всяческие про­клятия, ругая самыми нехорошими слова­ми, то буквально молил: «Ну зайчик, ну покажись, ну что тебе стоит». Зайчик не показывался, будто лес вымер. Ведь полно же следов на снегу, полно!

Так я все шел и шел, довольно долго, и вдруг увидел впереди просвет. Я вышел на опушку леса. Дойдя до самого края, туда, где лес менялся на чистое поле, я остано­вился. Мне было чрезвычайно досадно. Глянув влево, я увидел меньше чем в полу­километре от себя группу людей и узнал в ней тех, с кем я отправился на охоту. Они ожидали меня. Делать было нечего, надо идти к ним. Мне даже по пням стрелять расхотелось.

Пошел я все-таки не полем, а опушкой, однако уже не надеясь встретить дичь. И вот тут-то глупый дятел спорхнул откуда-то сверху и уселся на ствол ели в полутора метрах от снежного покрова и метрах в де­сяти-двенадцати впереди меня. Я на мгно­вение замер, медленно поднял ружье, при­жал приклад покрепче к плечу и по­старался накрыть его дулом, как учил Пал Палыч. Ствол и мушка плавали в моих ру­ках, мне никак не удавалось прицелиться. В какой-то момент я нажал на спуск и вы­стрелил. Грохот оглушил меня, в плечо с силой ударила отдача, в груди что-то ек­нуло и сжалось. Я заметил, что дятел вспорхнул, но как-то странно. Не пролетев и десятка метров бреющим полетом, птица упала на снег. Я бросился вперед.

Дятел лежал, распластав серые крылыш­ки, и силился подняться, но ему это было не под силу. Он, должно быть, увидел ме­ня, потому что вдруг замер и повернул го­лову, глядя за спину через распластанное крыло черным глазом. Я стоял, не зная, что делать, и вдруг сразу осознал, что слу­чилось. Нестерпимый стыд горячей вол­ной хлынул мне в голову. А дятел все смотрел черным глазом, и все там было — и боль, и страх, и беспомощность, и еще что-то. Мне казалось, что, если бы эта пти­ца умела говорить, она бы сказала: «Ну что ты встал? Видишь, что наделал? Стре­ляй!» Я сунул руку в карман, где лежали у меня еще два патрона, быстро разломил ружье и вставил один из них в ствол, ста­раясь не глядеть на свою жертву. Все-таки мне еще раз пришлось увидеть этот чер­ный укоряющий глаз, когда я в последний раз глянул на дятла, чтобы не промах­нуться. Выстрелив почти в упор, я не смог себя заставить посмотреть на то, что оста­лось, а поскорее зашагал вдоль опушки.

Ожидавшие меня Сергей, Юрка и Вовка даже и не подумали срываться с места, смотреть, в кого я там стреляю. Они так и сидели на согнувшемся под тяжестью сне­га корявом стволе ивы.

— Где добыча? — спросил, весело гля­дя мне в лицо, Сергей.

Я молчал.

— В кого хоть стрелял?

— Дятел, — выдавил я.

— А попал?

Я опять медлил с ответом.

— Попа-а-ал, — сам за меня ответил бывалый охотник.

Я молча отдал ему ружье и последний патрон. Никто меня больше ни о чем не расспрашивал, даже Вовка. Мы пошли через белое поле по направлению к Ворожееву.

Голова у меня горела, и стало вдруг так жарко, что я расстегнулся и размотал шарф, а шапку нес в руке. В груди все еще сидел противный комок, а череп потяже­лел, будто его изнутри чем-то накачали. Мыслей никаких не было.

— Я тебе говорил, снег плохой, — продолжал тем временем прерванный моим появлением разговор Юрка. — Следы пло­хо видно. Не поймешь — где вчерашний, где сегодняшний.

— Чего ты хочешь. Снег старый, — от­вечал своему другу Сергей. – – Только пер­вого да второго и валило.