— Как поживает твой друг, инспектор? — спросил Мэррей.

— Собирается зимой к нам пожаловать, — сказал Рой.

— Ты, конечно, пригласил его? — загрохотал Самсон.

— Само собой. Конечно! — ответил Рой, наслаждаясь репутацией единственного человека, который осмеливается бросить открытый вызов инспектору, почему его и дразнили, что они с инспектором на дружеской ноге.

— А у нас и капкан для инспектора готов, — сказал Самсон.

Начался разговор об инспекторе, который все оживлялся по мере того, как росли угрозы. Больше всех грозился Самсон, спокойнее всех был Скотти, который заявил, что инспектор, собственно, выполняет свой долг.

— Эх, инспектор, инспектор! — только и вымолвил Мэррей.

Рой, снимая сапоги и носки и раскладывая их на полу возле печки, слушал и подзадоривал других. Сидя на койке и болтая толстыми босыми ногами, не достававшими до пола, он медленно свыкался с дружеским объятием своей хижины.

— Подкинь-ка дровец. Сохатый, — сказал он в лад своим мыслям. — Наконец-то охотник вернулся домой! — Он ожидал, что тот отзовется на его выходку, но Мэррей только медленно и безучастно улыбнулся, и Роя это огорчило. Он всегда старался рассмешить Мэррея по-настоящему, заставить его играть свою роль в этой лесной постановке, но Мэррей разве что изредка снисходил до ленивой заключительной реплики. Единственный раз он засмеялся, когда Рой впервые назвал его лесным бродягой.

Мэррей продолжал стряпать, а Рой вынул карманный нож с длинным лезвием. Сплюнув черную от жвачки слюну на точильный камень, он направил нож и принялся снимать шкурку с ондатры.

— Ты когда-нибудь видел, как енот жрет крыс? — спросил Рой.

— Да тут отродясь енотов не бывало, — ответил Мэррей.

— Они все ушли на север, — кольнул Роя Скотти.

Рой засмеялся:

— Верно, Скотти. А я вот видел енота в прошлом году на болоте. Он грабил мои капканы. Один раз ночью я, сидя на кочке, видел, как он свежует и ест мою крысу. Начал он с того, что отгрыз ей голову, потом стянул шкурку вот так же, как я сейчас делаю. Ну, когда он кончил, тут я его пристрелил. Получил готовенькую шкурку крысы и енота впридачу.

— Ты его, должно быть, выдрессировал, — сказал Самсон. — Поглядеть, как ты свежуешь этих крыс, можно подумать, что в тебе есть индейская кровь.

Рой стягивал шкурки на индейский манер — от головы к хвосту, вместо обычного способа трапперов, которые, наоборот, начинали с хвоста. Они поспорили, как уже десятки раз спорили об этом. Рой утверждал, что, сдирая шкурку от головы, чище отделяешь жировой слой от шкурки и не рвешь ее, тогда как Скотти и Самсон утверждали, что при этом шкурка пересушивается, портится и ломается. В конце концов, последнее слово оставалось за Роем, потому что ему всегда удавалось получать самую высокую цену за меха, хотя это на самом деле было результатом более тщательной выделки шкурки, гораздо более тщательной, чем у кого-нибудь в Муск-о-ги. Но и это не прекращало спора, и они долго препирались. Все, кроме Мэррея. Он не выказывал никакого интереса к различным способам свежевания крыс. Сдираешь с крысы шкурку… Ну, и сдираешь… Вот и все!

— Енот, — сказал в заключение Скотти, — он-то знал, что делает. Нет лучше зверя в лесу, чем енот, — продолжал Скотти. — И чистоплотней его нет. Какой еще зверь станет полоскать мясо в воде, прежде чем его съесть?

— И как еще он его не поджаривает, — насмешливо заметил Рой.

— Ну это, во всяком случае, поджарено, — сказал Мэррей про свои оленьи бифштексы.