– Мать твою Исиду! Я ж тебя знаю! Соловей из Сыскного приказа! А что ко мне пожаловал? От своего боярина или как?

– Или как, – промолвил Соловей, широко ухмыляясь. – Боярин-то мой ни при чем, что с тебя взять боярину? А я вот возьму. Ох возьму, сотник!

– Чего тебе надо, живодер? – спросил Хайло, свирепея от такой наглости.

– Вишь, баба твоя мне приглянулась! – Соловей крутанул саблей в сторону окна. – Красотуля! Должно, сладка в постельке-то! Себе ее заберу, будет меня тешить. Вот и пришел за ней с молодцами… Ты их не трожь, сотник, они тут ни при чем. Дело между нами решится.

– Чтоб осел помочился на мумии твоих предков! – буркнул Хайло на египетском. Потом перевел на русский: – Сука ты разбойная! Я тебе устрою потешки! В деревянный ящик ляжешь!

– Чего зря лаяться? Давай-ка лучше железом позвеним. – Соловей изготовился к атаке, но вдруг отступил и оглянулся на своих людей. – Я, молодцы, с сотником позабавлюсь, а вы соседушек кончайте. Всех! Дело-то вон как повернулось… Не нужны нам теперь свидетели.

У мыловара трое ребятишек, у купца – двое да старуха-мать, вспомнилось Хайлу. Ярость его остыла; он уже понимал, что Соловей, проклятая душа, врет и на Нежану видов не имеет, не за ней пришел, а за чем-то другим, и, вероятно, по указке Чуба. Сотник – невеликий чин, но все же не та персона, чтобы дом его громить и жену воровать! У сотника люди оружные под началом; соберет их, изловит Соловья-охальника со всеми его молодцами и живьем в землю закопает. А потому любовные страсти липой пахнут, здесь дела другие, прямо из Сыскной Избы. Но как бы те дела ни повернулись, к какой бы пользе государственной ни шли, купец с мыловаром тут ни при чем. Тем более ребятня соседская.

– Чурила! – позвал сотник, не спуская глаз с противника. – Стреляй, Чурила! Клади злодеев! Чтоб ни один не ушел!

Метнувшись в сторону, он достал саблей парня с топором и едва успел подставить клинок под удар Соловья. Тут же грохнули выстрелы; с крыльца звук катился гулкий, густой, под изгородью резко и злобно тявкали пистолеты. Пуля взбила воздух у виска Хайла. Подскочив к врагу, он ухватил его за правое запястье и повернул спиною к воротам. Лучшая защита – тело противника… Соловей тоже вцепился в его руку, и пока шла перестрелка, они, оскалившись, ломали друг друга, глядели глаза в глаза, дышали рот в рот. В горле у Соловья клекотало, он шипел: «Кожжу ссдеру ссотник… на ссапоги… ссучку твою… в ннужнике рразложу…» Хайло молчал, чувствуя, что он сильнее, – врагу никак не удавалось подставить его под выстрел. Но вскоре пальба прекратилась, и Чурила выкрикнул:

– Виноват, старшой, удрал один поганец! Зато остальные-прочие ножки раскинули. Так что кончай гада, не сумлеваясь!

Хайло оттолкнул противника и заработал саблей. Звон поднялся над двором, и казалось, что гремящие звуки яростной рубки слышны по всему Киеву, а может, и по всей земле, от Днепра до Зауралья и дальше, до самых Курильских островов. Но это, конечно, было иллюзией; слышали тот звон лишь соседи да Чурила с ребе Хаимом, да еще Нежана – стояла она у окна, глядя на схватку с побелевшим лицом. Но сотник на нее не смотрел; враг был сильный, и жизнь Хайла висела на кончике сабли.

Раз, другой и третий они обошли вокруг двора, то обмениваясь ударами, то расходясь, чтобы вдохнуть побольше воздуха, отереть испарину со лба и оглядеться. Увиденное, должно быть, Соловья не радовало – семь его приспешников лежали мертвые, кто с пулей, кто с раной от сабли, а у крыльца стоял Чурила с винтарем в руках.