Другая сторона берега Дона постоянно весной заливалась. Тут нерестилась рыба, а с уходом воды большие пространства занимали луга с левадами для выгула лошадей и где готовили на зиму сено. Сенокосы, как и везде, были работой радостной и веселой: валили травы, копнили сено, делили его. Пойма была «зеленой житницей», ее берегли, не разрешали даже огороды в хуторах и станицах выводить в луга.

В пойме после разливов оставалось много озер — музги. Осенью их чистили от водной растительности, используя специальные волокуши и лошадей. Чистили, чтобы рыба зимой не подвергалась заморам.

Река была кормилицей всех, кто жил на ее берегах. Рыбы водилось много. Ее потребляли на месте и продавали. («Живую стерлядь, прикрыв ей жабры мокрой травой, довозили даже в Москву».) Названия рыб тут особенные поныне: окунь — чекомас, судак — сула, лещ — чебак. Особо ценной рыбой были тут осетры и белуги, достигавшие веса полутонны и более. Обычной была и стерлядь. О бережении рыбы казаки заботились так же, как заботятся об урожае на поле. В апреле — мае, когда рыба шла нереститься, никто не мог появиться на Дону ни с удочкой, ни с иной какой снастью. Запрещалось в это время звонить в колокола по церквям, а бабам полоскать в Дону белье после стирки. Колокольные звоны вряд ли могли пугать рыбу, но этот обряд (его охотно поддерживала церковь) дисциплинировал, воспитывал уваженье к богатству реки. Впрочем, казаки — народ строптивый, могли тут быть и охальники. На них существовала управа — речной дозор (нечто вроде нынешней рыбинспекции), имевший предписание применять и оружие. «Дозора боялись, как черта», — рассказывает Александр Михайлович.

Зато уж в дни, когда лов разрешался, было чем отвести душу. Всякого рода снастями ловили в Дону, а с бредешками и «топтухами» лазали по музгам в пойме. Успешно ловили рыбу и подо льдом. Как и луговые работы, рыбалка была занятием радостным, поэтичным. Удильщики к ней начинали готовиться в марте, запасая в придонских колках (ендовах) березовые удилища. (Шолохов даже во времена бамбуковых и пластиковых удилищ признавал только березовые.)

Каждый мог ловить рыбы вдоволь. Существовали тут и артели, промышлявшие рыбу на вывоз. «Станицы в низовьях Дона рыбой кормились и пополняли войсковую казну».

Отдельно надо сказать о придонских лесах. В степи это особой ценности зеленый пояс по берегам. Тепло и влага делают тут чудеса. Плывешь по Дону, кажется, на многие километры от берега тянутся пахучие заросли, перевитые хмелем, заполненные дикими грушами, колючим терном, ежевикой, калиной, какими-то лопухами, тростником и рогозом. Прочтите описание осени в «Тихом Доне», и вы почувствуете, что такое леса в Придонье. Они и теперь по-прежнему хороши. В них плотно держится дичь — кабаны, волки, лисы, барсуки, олени, косули и пришедшие с севера по лесным полосам лоси. Тут много птиц и всего другого, дающего остро чувствовать радости жизни.

Лес у Дона не строевой. Он гнутый, кряжистый. Когда глядишь на старые постройки по донским хуторам, видишь, что древесина в них — из этого зеленого буйства возле воды.

Но лес сопровождает Дон не везде. Ниже Вёшенской Дон начинает «лысеть» и течет по степи скучный, раздетый. Пролетая на маленьком самолете, видишь голые берега, на них какая-то будка, тырла, где топталась скотина, «коровьи пляжи». Это и все, что видишь. И с благодарностью вспоминаешь зеленую опушь Среднего Дона.

В беседе с Шолоховым-младшим зашел разговор о хуторе Татарском, где обитали главные герои «Тихого Дона». Существует ли этот хутор? Нет, не существует. «Этот хутор «списан» с нескольких хуторов, так сказать, типизирован. На один из них можно взглянуть, он ниже нашей станицы по Дону».

Поездка к хутору (называется он Калининский) заняла полчаса.