— Да, у тебя доброе сердце, моя дорогая. Ты чудесная девочка. Ты быстро все схватываешь, много помогаешь с бухгалтерией. Боюсь, что я еще не могу работать, моя голова иногда вдруг… Но, наверное, скоро я смогу? Нельзя же держать тебя дома взаперти все время. Хэриет только что сказала, что я должен… что мне уже пора включиться в работу. «Включиться» — именно так она и сказала. Моя сестра Хэриет очень сильная женщина. На нее всегда можно опереться. Твоя мама…

Он резко остановился, и у Алексы перехватило дыхание. Должна ли она сказать что-нибудь, чтобы отвлечь его от мыслей о маме? Или ей следует…

— Знаешь, я почти забыл… Я забыл об обещании, которое дал ей незадолго до того, как она впала в забытье. Я думаю, Хэриет права, утверждая, что нет смысла постоянно возвращаться к печалям прошлого, когда есть так много приятных воспоминаний. Больше, чем у других мужчин, я уверен. Да, пока я снова не забыл. Она попросила меня отдать тебе этот ключ, дорогая. Он от ее старого, обитого жестью сундука, который сохранился у нее с детства. Наверное, там хранятся маленькие сувенирчики, обычные девичьи безделушки. Засушенные цветы, старые портреты, любимые платья, с которыми она никак не могла расстаться, маленькие туфельки… — Его голос дрогнул. — В общем, она хотела, чтобы все это перешло к тебе. Она сказала, что это — ее единственное наследство. Ты вправе поступить со всем этим так, как тебе захочется, но, может быть… может быть, ты не будешь возражать…

— Да, папа? — Алекса почувствовала, как в горле у нее запершило, а глаза стали наполняться слезами. Она держалась изо всех сил, потому что понимала: самое худшее, что можно сейчас сделать, — это заплакать.

Прочистив горло, отец продолжал почти просящим голосом:

— Может быть, ты сделаешь это когда-нибудь к ужину, когда мы будем одни… Мне будет очень приятно, если ты наденешь что-нибудь из ее одежды. Мне не нравится, как теперь одеваются женщины. Она так прелестно всегда выглядела, была такой воздушной, когда одевалась в греческом стиле. Но, наверное, мне сейчас лучше уйти, тебе ведь надо работать? Я поднимусь наверх и прилягу. Это помогает…

Ключ казался горячим по сравнению с ледяными руками Алексы, которая еще долго не могла отвести взгляда от двери, бесшумно закрывшейся за папой. Маленький серебристый ключик. Ее пальцы судорожно сжимали его. Дорогие сердцу ее матери вещи. Любимые платья и туфли, засушенные цветы. Вела ли мама когда-нибудь дневник? Была ли она глупой и романтичной, мечтающей о рыцарях в сверкающих доспехах? Мама всегда была мамой, и до сих пор Алекса никогда не задумывалась о том, что мама когда-то была молодой, неуверенной в себе, что она переживала те же чувства, какие сейчас обуревают Алексу. Переживала ли она когда-нибудь это пугающе-волнующее чувство отрешенности от всего, кроме желания…

Нет! Алекса с усилием разжала пальцы и посмотрела на ключ, лежащий на ее ладони. Все мамины воспоминания обязательно будут приятными и чистыми. Они с папой любили друг друга, и это была совершенная любовь. Все мамины сувениры будут, конечно же, связаны с папой. Письма, которые они писали друг другу, когда он уходил на войну, возможно, медальон с прядью его волос. Свадебное платье, которое она сохранила для того, чтобы ее дочь когда-нибудь смогла надеть его…

Алекса вдруг с удивлением подумала, что мама никогда не рассказывала ни о своем детстве, ни о своей молодости, ни о чем, что было до того, как она встретила папу и вышла за него замуж. Они с мамой по-настоящему никогда и не говорили, за советом она всегда обращалась к тете Хэриет. И именно тетя занималась ее образованием.

«Я никогда по-настоящему не знала маму», — подумала вдруг Алекса, и глаза ее вновь стали наполняться слезами. Она решительно выпрямилась, глубоко вздохнула и положила ключ в карман своего платья.