«Освободившиеся юнкера и офицеры сюда! — кричит Пальчинский. — Дальше спешите!» — бросает он мне. Но дальше бежать мне не с кем. Но несколько секунд, и ко мне подбежало человек 7–9 юнкеров и прапорщиков, и мы снова несемся вперед, но уже по лестнице. Ближайший матрос, все поворачивающийся в своем бегстве, словно затравленный зверь, пытается стрелять, но неудачно, и он спотыкается. Честь схватить его первым принадлежит мне, несмотря на горячее желание этого достигнуть у прапорщика. Вырываю револьвер и сталкиваю вниз к юнкерам, для ареста, для отнятия гранат, и снова несусь дальше за обогнавшим меня прапорщиком и двумя юнкерами слева. Но вот лестница кончилась, и преследуемые нами матросы и солдаты несутся уже по огромному залу.

Теперь их больше. Вместе с ними, в безотчетном страхе, удирают те товарищи, что в спокойном настроении спешили вниз в 1-й этаж.

В зале мы снова освобождаем небольшую группу юнкеров, из которых некоторых посылаю отвести вниз новых захваченных пленных, и снова дальше. Министра уже с нами нет. Он остался внизу закреплять успех.

Но вот и этот зал кончился, и налево перед нами — мной, прапорщиком и четырьмя-пятью юнкерами — новый зал с коридором впереди. В этом зале повторяется то же, но с тою разницей, что захваченные было в плен юнкера и находившиеся в нем уже сами при нашем появлении срываются со всех сторон и, набросившись на столы, с лежащими на них кучами гранат, помогают задерживать и обезоруживать своих бывших сторожей, пустившихся было наутек.

«Разве ты солдат?» — набросился я на замахнувшегося гранатой «большевика».

Тот заморгал глазами от моего вопроса.

«Я тебя, скотина, спрашиваю. Опусти руки, когда с тобой разговаривает офицер!» Он покорно опустил занесенные руки с гранатами.

«Положи на пол! Ведь не умеешь их держать! Еще себя взорвешь!» Солдат затрясся, положил гранаты и вдруг заревел.

«Сволочь, на офицера руку поднял!.. Ну ладно… ты не виноват. Тебе голову замусорили другие. Знаю… Не бойся… Жив останешься!» — говорил я ему и в то же время уже осматривал это поле битвы, к огромному счастью, совершенно бескровное.

«Надо дальше в коридор. Хорошо, что эта шантрапа без боевых руководителей», — оставляя земляка реветь, подошел я к прапорщику, снимавшему с матроса гранаты.

«Этих надо убрать», — заметил он мне.

«Да, это вы правы».

Через несколько минут пять юнкеров повели 11 человек матросов и солдат вниз.

«Пришлите сюда первопопавшихся юнкеров!» — отдал я приказание уходящим. И, оставшись один, я увидел, что нас осталось всего четверо: я, прапорщик, юнкер нашей Школы Шапиро и юнкер ораниенбаумец.

«Там где-то есть вход», — указал на коридор прапорщик.

«Черт его знает, там много этих дверей. Ну ладно, идемте! Вы останетесь тут охранять гранаты и в качестве резерва, — приказал я ораниенбаумцу, — а мы в коридор. Отыщем выход. Забаррикадируем столами, и все будет великолепно. Пока задача выполнена».

Уже несколько дверей нами освидетельствовано. Все заперты. Но вот прапорщик открыл дверь и вскрикнул. Просунувшийся матрос схватил его за ногу. Он упал, и сразу оба исчезли за порогом. Крик испуга и ругань сразу родили во мне представление, что там, в темноте, лестница, и на ней засада.